Глава 24

Давно она так не отсыпалась… Яркий солнечный свет, счастливый спутник спокойных декабрьских холодов, ударил по чуть открывшимся глазам болезненной резью… Это в субботу, часов так в двенадцать, Горянова еле разлепила глаза… Нда… Бурной была вчерашняя пятничная ночка. Даринка простонала и накрылась с головой своим чудесным бринкхаусовским одеялом. Она не пила вчера, нет. За рулем же… Но она была… как бы это правильно выразиться — в самом настоящем угаре. И это надо было признать со всей очевидностью… Если честно, Горянова от себя такого вообще не ожидала. А всё этот мелкий пакостник! Стоило давно заметить, что мажорчик действует на нее, как слабительное, — вся дурь выходит из нее вся… и сразу… и на людях. Вспоминая его ночную довольную, ехидно хохочущую мордочку, Горянова снова издала нечленораздельный стон. Она сошла с ума. Петь на разрыв, визжать, танцевать и выкрикивать, пошло хохмить в присутствии самого Сергея Чигракова и орать перед его лицом неизвестно когда и как выученные строчки его странной песни: «И нaплeвaть, чтo я нeбpит и чтo в гpязи мoй лeвый шуз/Ceгoдня мы нaпьeмcя в coвepшeннeйший блюз».

— Оуххх! Так стыдно! Престарелая малолетка! — простонала Даринка.

Услужливая память вновь нарисовала изумленный взгляд музыканта и его охраны, когда она, невменяемая от совершенно незабываемой атмосферы его концерта, его тихих слов, его уставшего за два часа от непрерывного пения голоса, ввалилась к нему на крошечную сцену клуба «Питбуль», забыв обо всем на свете, кроме невероятного и нестерпимого желания сказать Сергею, что он гений. Ее, циничную разумницу, не остановил ни тот факт, что она попала на концерт «только для своих» не совсем законно: мажорчик со странными смешками протискивал ее сквозь одному ему известные ходы и двери, — ни даже то, что там, за спиной, сидело по меньшей мере человек триста представителей самого сурового ведомства РФ, отмечавшего в тот день какое — то грандиозное событие.

Горянова снова застонала:

— Это была не я! Им всем показалось! У них у всех латентная паранойя! — и попыталась усилием воли срочно заснуть, чтобы очнуться позже в привычном мире, не омраченном никакими опасными воспоминаниями.

Но яркий полдень со всей очевидностью смеялся над ней даже под одеялом. Окончательно осознав всю тщетность своих усилий, Даринка приняла волевое решение — выползти.

Прохладный пол холодил ноги, возвращая спокойствие и разум, пока босые пятки шарили по нему в надежде отыскать что — то теплое и пушистое. Но вот опять досада: один тапок явно ночевал не в комнате.

— Да что ж такое! — раздосадованно пробурчала Даринка и поплелась, как была — в пижаме и полубосой, — на кухню, где, судя по доносившимся звукам, сейчас явно обитал белокурый змей — искуситель провинциального разлива.

Тот самый змей, очаровательный до безобразия и в прекрасном настроении, в темно-синей борцовке, неизвестно откуда взявшейся и невероятно шедшей ему, колдовал, склонившись над плитой.

— Что это? С ума сошел! — мрачно рявкнула Даринка вместо приветствия, наблюдая, как безжалостный острый нож в руках этого пакостника карябает ее новенькую сковородку с керамическим покрытием.

— Проснулась? — восторженно встретил ее пышущий невероятной свежестью мажорчик, невозмутимо продолжая взбивать ножом прямо там, в многострадальной сковородке, измученный омлет.

— Это керамика! — запоздало ринулась отнимать Даринка из рук малолетнего гада орудие керамического убийства.

— А! — возмутился мажорчик, инстинктивно прикрывая шедевр своего кулинарного искусства. — Не подходи! Я тебе вообще — то завтрак готовлю…

— Нож отдай, гадёныш! Умудрился новую сковородку испоганить! — и Горянова решительно выдернула из его рук опасный предмет почти за лезвие.

— Осторожно! Порежешься! — искренне обиделся тот, на мгновение забыв про омлет и наблюдая, как Даринка с какой-то мрачной злостью смывает с ножа струей холодной воды яично — молочные разводы.

Когда она наконец воткнула нож в подставку и подняла на Германа строгий, осуждающий взгляд, тот надулся:

— У! Мелочная ты, теть, такая с утра! И обзываешься! И чёрствая! И невнимательная! Не оценила моего душевного порыва! Сковородку пожалела…

— Да она новая! — снова завелась Горянова, но Герман насупился, и девушка, махнув на горе — повара рукой, пошла приводить себя в порядок.

Спустя пятнадцать минут они завтракали в полной тишине. Мажорчик все еще дулся, и Горянова решила больше не подливать масла в огонь.

— Я вообще — то даже для мамы никогда не готовил! — вздохнул тот, когда последний кусочек довольно приличного омлета растворился в его молодой и наглой утробе. — А здесь решил проявить заботу и понимание… напоследок!

— Вкусный омлет, спасибо.

Тот от похвалы сразу посветлел и сверкнул искренней улыбкой в тридцать два голливудских зуба.

— А круто ты вчера…

— Не начинай!

— Почему? Весело же было! Там эти папкины дядьки вообще от тебя прифигели! — мажорчик рассмеялся, покачивая головой.

— Не начинай!

— Да что не начинать? Все было суперски! Ну, до тех пор, пока ты на сцену не полезла лобызаться…

Горянова застонала в две ладони, мгновенно прикрывших покрасневшее от нахлынувших воспоминаний лицо.

— Герман заткнись! И так тошно!

— Отходняк — закон веселой жизни! — довольно заметил тот и гаденько заржал. — Теть, а ты точно вчера ничего не принимала, пока я в туалет отлучался?

— С ума сошел?

— Нет, ну просто в обычной жизни ты сдержанная такая, а там вчера оторвой была, безбашенной! Вот я и уточняю… ты так танцевала, так песни орала… Может, тебе подсыпали что — нибудь в водичку, пока я отлучался?

— А что это за «папкины дядьки» там сидели? — решила перевести разговор Даринка.

— А? Так это…бате на неделе новое звание присвоили, так вот они с народом и отмечали. Уж очень Лев Борисович «Чижа» уважает…

— Там твой отец был? Час от часу не легче…

— Ага! Он когда меня с тобой увидел, ну, это, когда я тебя со сцены стаскивал, он потом мне сразу эсэмэску прислал, чтобы я незамедлительно домой возвращался. От тебя сплошная польза, теть!

— А тогда почему ты здесь?

— А я отбился до сегодняшнего обеда. Пообещал тебя сначала в адекватный вид привести… Слушай, теть, у тебя вчера так глаза горели, словно ты под кайфом…

— Под кайфом? — Даринка слабо дернула уголком губ. — Знаешь, Гер, — вдруг решила признаться она, — а я и чувствовала себя необычно, словно в дурмане. Так здорово там было! Это впервые со мной, представляешь?! Я вообще рок никогда не любила, никогда не слушала, а тут… Словно и не я это была, а кто — то другой…

— Я заметил… — он снова хмыкнул. — И половина эмэвдэшников нашей области тоже…

— Да хватит меня подкалывать, чудовище малолетнее! — неожиданно тепло сказала она, с трудом удерживая рвущуюся улыбку, и вдруг протянула руку, в неосознанном жесте нежно растрепав его белокурую челку.

— Тёёёёть! Чего это тебя на нежность потянуло? А?!

— Не знаю… Просто подумала, что за эти три дня с тобой я прожила словно целую жизнь, яркую, интересную, непредсказуемую… Спасибо тебе…

Мажорчик наклонился вперед:

— Ой! Что делается! — протянул он, заглядывая ей в глаза, и с оскалом истинного Казановы тут же предупредил. — Не трогай меня так! Я возбуждаюсь! — потом отодвинулся и снова нацепил на лицо свое ехидно — приторное выражение. — Яркую жизнь, говоришь? Ну — ну! Вот только завтра, мне кажется, ты не будешь уже такой довольной, когда все в твоей затхлой конторке узнают про твою необузданную, горячую и развязную натуру.

Горянова на провокацию не поддалась:

— Откуда? Там не было МОИХ знакомых, а значит, мое отступничество от мира разумных и сдержанных пройдет незамеченным для мироздания и всеобщего миропорядка.

Герман расслабленно откинулся назад, окинул Горянову наглейшим взглядом и, не скрывая удовольствия, спросил:

— Как это не было?! А Лилька со своим ухажером?

— Там была Лиля? Как?

— А так! Они вообще напротив нас сидели, и тебя, когда ты полезла на сцену, видели преотлично!

— Лилька — друг! — успокоила себя Горянова. — Она не выдаст!

— Блажен, кто верует…

Резкий звонок прервал разговор, и Даринка поплелась открывать, чувствую, что звонок в субботу утром — явно не к добру. Так и случилось! Элька влетела в дом неугомонным холодным вихрем, вся морозная, свежая, румяная, с внушительными пакетами, в которых что — то гремело и позвякивало.

— Уф! Еле донесла! — шмякнула она об пол чем-то по звуку напоминающим кастрюлю.

— О! Родственница приперлась, — поприветствовал ее мажорчик, прежде чем Даринка успела что — либо сказать. — Чего это у тебя там звенит?

— Привет, уплемянённый! Ты навечно поселился или как?

— Или как!

Но Элька уже не слушала его, а бордо вытряхивалась из куртки и одновременно, скидывая на ходу сапоги, вручала один пакет Герману, другой — сестре.

— На кухню несите! Чего застыли!

— Эля, что это?

— Значит, так, — вздохнула мелкая, уже направляясь в ванную мыть руки и крича оттуда под аккомпанемент льющейся воды, — мамка с папкой тебе еды передали. Я им по секрету сказала, что у тебя Ванечка. Про Герку не стала, мало ли что, папа не так поймет, и будет всем армагедец. Ну, не суть! Значит, я сказала, что у тебя в холодильнике шаром покати. Сама работаешь по ночам, готовить некогда. А мама сказала, что хорошего мальчика кормить нужно. Вот и насовали тебе еды. И вообще, скажи мне спасибо, что я отговорила их к тебе ехать с Ваней знакомиться.

— Спасибо! — только и смогла вымолвить Даринка, понимая, что идея с всепрощением теряет свою привлекательность и ей снова хочется, как встарь, мелкую задушить. — Ты зачем родителям про Ваню сказала? Кто тебя просил?

— Ну, это, — удивилась Элька, — а что такого? Это же не секрет? У тебя же с ним все серьезно? Ванечка — вообще золото! За таких держаться надо! Молчаливый, красивый, верный…Зарабатывает…Тебе уже двадцать семь не за горами, замуж пора… А кстати, где Иван?

— В деревне! — вставил веское слово Герман, с неизменным весельем наблюдая, как у Даринки закипает кровь.

— Поехали к нему! — мгновенно рванула к дверям мелкая.

— Эля! Прекрати сейчас же вмешиваться в мою жизнь!

— А что я? — искренне удивилась та. — Я, между прочим, о тебе забочусь. Ты знаешь, какие в деревне ушлые девицы? Зазеваешься — а они уже в его постели и с младенцем!

— Это не твое дело!

— Как не мое? — прямо таки засветилась праведным гневом мелкая. — А чье? Хочу Ваню в семью! Он мне нравится! А ты со своим тягомотным характером его упустишь!

Горянова застонала:

— Это когда — нибудь кончится?

— Кончится! — успокоил ее Герман. — Когда ты ей голову открутишь или хотя бы язык…

— Что опять не так?! — искренне возмутилась Элька.

— Ничего! — рявкнула Горянова. — Ты еду привезла? Привезла. Дело свое пакостное сделала? Сделала. Значит — все! Уматывай! Давай, давай…

Элька растерянно замерла, не понимая, шутит Даринка или говорит всерьез.

— Одевайся, я сказала, — яростно приказала Горянова. — Герман, а куда я вчера ключи от машины засунула?

Герман молча кивнул, указывая на зеркало в прихожей.

— Одевайся, — снова приказала мелкой Даринка, — довезу тебя до дома или, может, сама благополучно доберешься? На маршрутке?

Элька обиженно засопела и пошла одеваться с видом оскорбленной невинности.

— Хочешь со мной? — кинула по привычке Горянова мажорчику.

Из квартиры выходили сразу трое, вот только Герман немного задержался у двери, еще раз окидывая взором гостеприимный Даринкин дом…

Эльку довезли быстро: Горянова гнала, наплевав на штрафы за превышение. Когда мелкая возле дома выползла из машины, она недовольно поморщилась, кинула мрачное «пока» и поспешила к подъезду. Но вдруг повернула обратно и крикнула:

— Племяш! В среду в два часа в «Злата Праге». Я приглашаю! Приходи! — и махнула рукой на прощание.

— Повезло тебе, теть, с сестрицей, — хмыкнул он. — Сплошной ум с адреналином пополам!

— Да уж!

Они выехали на проспект, Горянова привычно перестроилась в крайний левый, чтобы повернуть домой, но Герман вдруг попросил:

— А можно прямо, до Моховой?

Даринка молча кивнула. До Моховой было совсем близко. Минут десять. Поворачивая к шикарному новому дому, Горянова уже понимала, что везет Герку домой. Их трехдневное совместное проживание подходило к концу. Их приключения, его незамолкающий смех, язвительные замечания, дружеские подтрунивания и невероятное тепло — все это заканчивалось. Заканчивалось… И вдруг Даринке стало так бесконечно горько и тоскливо, словно в одно мгновение в доме выключили свет… У шлагбаума, преграждающего въезд на охраняемую территорию, она остановилась… Даринка натянула невозмутимое и спокойное выражение на свое лицо, прежде чем повернуться.

— Приехали, Гер.

— Угу… — буркнул тот в пол, продолжая сидеть.

Горянова не выключала мотор, и он тихо и мерно пел, пока они с мажорчиком молчали.

— Я не приду в «Прагу», передай сестре, — вдруг тихо сказал он.

— Я знаю…

— Конечно, знаешь. Ты же умная…

— Где живу — помнишь. Если папа снова выгонит — приходи.

Герман хмыкнул:

— Не выгонит. Он не повторяет провальные эксперименты… Поломала ты, тёть, его стойкую веру в продажность и черствость мирного населения земли…

Они снова замолчали, и это молчание с каждым мгновением становилось все осязаемее и больнее.

— Я пойду?

— Да, пора уже…

Громко хлопнула закрывшаяся дверь, впуская в теплое пространство машины холодный отрезвляющий воздух.

— Знаешь, теть, — вдруг неожиданно со знакомой ехидной усмешкой сказал Герман, склонившись с той стороны к Даринкиному стеклу, — если вдруг решишься стать второй женой — у папы на сайте рабочий номер есть… звони! Он уже согласен…

И, развернувшись к машине спиной, решительно пошагал вперед. Но прежде чем скрыться за поворотом, он снова повернулся… Стоял и смотрел… И показалось Горяновой, что не было на его лице ничего, кроме той самой, знакомой ей тоски.

Хотелось…очень хотелось забрать его к себе навсегда, как младшего братика, или как племянника, или как сынишку… А Ванечка… Ванечка почему — то сильно померк, когда она сейчас случайно вспомнила про него…

Люди! Не впускайте в свои размеренные жизни наглых мажорчиков, полных света, шума и радости…