Глава 26

Вот за что любила Горянова ресторанных администраторов, так это за филигранное умение врать не краснея. Это подленькое умение всегда приводило ее в восторг, ибо позволяло потом с чистой совестью приложить зажравшегося лжеца, как говорится, фейсом об тейбл. Молодой человек с самым серьезным видом и чувством исполненного долга сосредоточенно вычислял какую — то огромную сумму и даже улыбнулся, сохраняя на лице невозмутимое выражение: мол, платите, все верно рассчитано. Ага! Сейчас! Не на ту напал! Горянова, вполне ожидавшая подобного, лишь усмехнулась и принялась с неотвратимой настойчивостью едко напоминать ошалевшему от вежливого, но почти зубодробительного напора администратору о полагающейся скидке в будние дни на обеды от шефа. Молоденький прохвост еще попытался что — то проблеять насчет того, что данная скидка никогда не распространялась на групповых клиентов больше восьми человек, и очень стремился показать в буклете микроскопическую надпись, но Горянова зачитала наизусть рекомендацию из последнего письма от Роспотребнадзора от… числа и за номером… о скидках (а это почти полстраницы печатного текста), и он сник. Выписывая новый счет, он жалобно смотрел на довольную Горянову и вздыхал громко, не таясь, совершенно непрофессионально, оплакивая, вполне вероятно, уплывшую гипотетическую премию.

— Всегда знал, что в жизни ты самый настоящий Скрудж Макдак! — раздался где — то совсем рядом знакомый приятный голос.

И Горянова обернулась, чтобы встретить теплый, смеющийся взгляд полулитовского провинциального олигарха.

— Смотрю — ни в чем себе не отказываешь, выбивая с мастерством закоренелого мафиози огромную скидку, — Истомин, как всегда элегантный и вкусно пахнущий, стремительно сокращал расстояние, подходя ближе, улыбался, с удовольствием рассматривая Даринку, скользя ласкающе на расстоянии по ладной горяновской фигурке. — Хорошеешь не по дням, а по часам, Дарин. А я, признаться, уже стал забывать твое неотвратимое очарование.

— Рада видеть Вас, Альгис Саулюсович! — искренне обрадовалась Даринка.

— Альгис! — поправил ее Истомин, слишком близко подавшись вперед. — Ведь мы давно на «ты», если не ошибаюсь…

Даринка только кивнула, с удовольствием ловя свежий парфюм вперемешку с запахами хорошего шампуня и горячей мужской кожи, шедший от Истомина. Он остановился в двух шагах, и эта близость показалась Даринке приятной и естественной. Так пускают в свой круг близких друзей… Потом, правда, было одно неловкое мгновение, когда Истомин, как показалось Горяновой, хотел галантно прикоснуться губами к её руке, но в последний момент, скорее всего, передумал и непринужденно взял руку девушки в две своих, укрыв сухим теплом и рождая во всем её теле приятное покалывание. Большой палец его руки скользнул по ладони, чтобы погладить по — хозяйски тонкие горяновские косточки.

«Не по — дружески. Так не гладят по-дружески», — мгновенно отметил многострадальный горяновский инстинкт. Как-то сразу захотелось отнять руку, и Даринке стоило неимоверных усилий не поддаться этому тревожному порыву. Ведь, стоило признать, что этот хозяйский жест, её смутил. Это интимное приближение, это тепло рук, этот запах — все взволновало девушку. Она, давно привыкшая к чужим прикосновениям и раньше довольно спокойно переносившая любые поползновения, всегда приберегая для особо ретивых поклонников едкие замечания и насмешки, сейчас была более чем смущена мимолетной невинной лаской. Нельзя это ему показывать! Нельзя! «Хотя, что тут такого?» — попыталась успокоить себя Даринка. Ведь Истомин просто держит ее руку в своих и лишь скользит кистью по ладони да горячим взглядом по лицу… Но делает он это так … с удовольствием… С каким — то первобытным и легко узнаваемым чувством тонкого, но неотвратимого желания… И Горянову проняло. Вот же… ух! Она почти покраснела. Попыталась отвести взгляд. Занервничала. И чуть было всё не испортила. Нда! Она постаралась как можно медленеее дышать, не давая сердцу ускорить разбег. «Старею! — хмыкнула она мысленно. — По — моему, пик сексуальности пробуждается у престарелых дам? Так вот я, похоже, теперь играю за них!» И Даринка твердо отняла ставшую вдруг такой чувствительной ладонь.

— Альгис! — сказала она, также интимно наклонившись, как и он до этого. — Прекратите так плотоядно на меня смотреть! Меня сегодня нет в меню! Я Вас уверяю…

— Разве? Очень жаль, — усмехнулся он, с удовольствием продолжая любоваться девушкой.

— А мне нет! — выдохнула она, радуясь, что присущее ей чувство юмора не дало растерять последние крохи самообладания. — Деловой обед? — попыталась сменить тему Горянова.

Но он видел ее насквозь и ответил вопросом на вопрос:

— Выгуливаете дикую родню? — понимающе кивнул Истомин на стол, где буйные студенты пытались танцевать, выделывая уже почти непристойные па, и где Элька беззастенчиво, вовсю принимала их бурные излияния страстных чувств, а мама с папой немного испуганно, но не теряя благочестивого настроя, старались соответствовать шумной студенческой кодле.

— Близких не выбирают… — пожала плечами Горянова.

— Близких не выбирают… — серьезным эхом согласился Истомин. — Сестра блондинка? — спросил он чуть погодя, следя глазами за Элькой, поспешно выскочившей из — за стола и теперь что — то оживленно рассказывающей на публику, рисуясь перед столом, эффектно преподнося всем и каждому свою сладенькую хрупкую фигурку в легком платьице. — Она совсем не похожа на тебя, Дарин… — и вдруг процитировал неспешно, чуть растягивая слова, — «…но любой роман возьмите и найдете верно ее портрет: он очень мил, я прежде сам его любил, но надоел он мне безмерно…»

— Ольга Ларина? — Горянова удивленно вскинула бровь.

Истомин оторвался от созерцания Эльки и снова обдал Горянову смесью горячего тепла и ласки:

— Очаровательно! Неужели помнишь школьную программу? — Истомин откровенно посмеивался. — Думал, что литература — это не твое.

— Хорошего же ты обо мне мнения! Помню, конечно! И даже мне обидно как — то твое удивление… Пушкина мы все учили хорошо… — Горяновой очень хотелось ответить еще что — нибудь эдакое, но ничего не приходило в голову, а вид довольного Истомина вкупе с поднявшимся откуда — то из глубин души волнением стал раздражать, и девушка уронила, не подумав. — Вот только не перепутай ненароком, я не Татьяна! Это уж точно!

От Истомина не укрылось ее смятение, словно он понимал все, что она чувствовала сейчас, в этот момент, и даже лучше, чем она сама. Он вдруг опустил взгляд на ее руку и, не раздумывая, властно и решительно сплел ее пальцы со своими, притягивая девушку еще ближе к себе.

— Очень на это надеюсь! — снова пройдясь взглядом по ее лицу и протягивая вторую руку к ее талии, оставляя минимум расстояния между их телами.

— ???

Истомин улыбнулся, поясняя:

— Не хотелось бы на заре жизни услышать что — то подобное: но я другому отдана, я буду век ему верна… И остаться в печальном одиночестве, «как будто громом поражен»…

Мужчина ждал, вглядываясь в растерянное Даринкино лицо, утратившее мгновенно всю свою язвительность и вежливый холод отстраненности. Это истоминское «ты» откровенно выбивало ее из колеи, да и разговор явно перетекал не в то русло! А еще эти почти объятия, и это тепло сплетенных рук, и эта тяжесть ладони на горяновской талии, и эти губы рядом… губы, которые Даринке вдруг реально захотелось даже не поцеловать, а укусить… «Мама! — по — настоящему запаниковала Горянова. Девушка сделала шаг и сразу попыталась вырвать руку из цепких пальцев, но, к ее счастью, жаркие полуобъятия были прерваны распорядителем зала, который пригласил Истомина пройти к столику. Тот, нехотя выпуская девушку из полукольца рук, с привычной ироничностью, обычно прекрасно скрывавшей его настоящие чувства, сказал:

— Составишь мне еще немного компанию, Дарин? Мой гость придет минут через пятнадцать, а там, — он кивнул на шумный Элькин стол, — весело и без тебя.

Надо сказать, что со стороны было вполне очевидно: родственников действительно не интересовало, куда запропастилась Даринка. Никто из них не поглядывал нервно на стойку администратора, с нетерпением ожидая ее возвращения, и даже Ванечка, умилительно раскрасневшийся, что — то оживленно рассказывал сидящим рядом с ним Элькиным подружкам, явно позабыв о времени и обо все остальном.

— Вы мне сейчас нужнее, чем им, — улыбаясь широко, признался Истомин.

Но почему — то именно эти его слова заставили Горянову дернуться. Ведь в них, несмотря на флер беззаботности, ощущалось столько искренности, столько затаенного чувства необходимости, а это Даринка всегда понимала на уровне инстинктов, на уровне кожи. Решение пришло само собой.

— Я с удовольствием составлю Вам компанию, Альгис Саулюсович, — не стала ломаться Горянова, но все же намеренно переходя на «вы». Так ей было комфортнее.

Истомин сделал вид, что не заметил, только снова потянул ее за руку к столику и, когда она села, обдал ее светлой радостью, не скрытой сейчас за его обычной отстраненной язвительностью и превосходством.

— Деловой обед в «Злата Праге?» — вернулась Горянова к интересовавшему её вопросу, когда они расположились, отсекая тем самым опасные для нее темы. — Я знаю не так много человек в городе, кто предпочитает это делать здесь. А из инвесторов, так вообще только одного. Ведь вы ждете инвестора?

Истомин улыбнулся краешком губ, не отвечая, и иронично свел брови, ожидая продолжения.

— Крагаев Николай Степанович, верно?

Альгис удивленно кивнул, подтверждая догадку:

— Всегда поражался вашей осведомленности, Дарин.

— Это не осведомленность, а один плачевный опыт, — пожала плечами девушка. — Был у меня такой на заре карьеры. Крагаев сложный человек. С принципами. Но все, во что он вкладывался, неизменно приносит хороший доход. Он словно знак качества. Хороший выбор! Заполучить его деньги, все равно, что выиграть в лотерею. Идеальный инвестор, если, конечно, произведете впечатление…

— А вы не произвели?

— Нет… — Даринка вздохнула. — Савелов тогда плохо представлял, с кем имеет дело, ему стоило лучше готовиться к переговорам, а я была беспечна…

— В смысле беспечны?

— Ну, — нехотя призналась Горянова, — в общем, если говорить коротко, его тогдашняя пассия не так поняла наши рабочие узы и не придумала ничего лучше, чем выяснять отношения на людях, в этом самом ресторане. А Крагаев, как оказалось, не переносит семейных скандалов. Есть у него такой пунктик. Чем рожден, не знаю, но факт остается: с тех пор Николай Степанович больше ни разу не желал иметь с нами дела. И это при том, что репутация нашей фирмы почти безупречна…

— Даже так? Спасибо, что предупредила… Только я, к счастью, не собираюсь устраивать семейных скандалов… — усмехнулся Истомин.

— Тогда дело выгорит!

— Очень на это надеюсь…

Вот зачем он так смотрит! А? Горячо… Да, именно так и смотрит, гад…Го — ря — чо! Эй, Истомин, ты вообще — то несвободен. У тебя девушка есть, ловелас провинциального разлива, блин… прекрати так призывно смотреть! Я тебе не вишенка на торте…

— А что за спешка? — сглотнула Даринка, изо всех сил стараясь разглядеть на бокале с водой несуществующие изъяны. — Завод у Вас вроде бы модернизируется по плану. Второй грант от государства вы получили. Зачем инвестиции? Или Вы быстро развиваетесь? Не хватает наличности для оборота?

— Не хватает, Дарин, — серьезность тона заставила девушку оторваться от созерцания бокала и вновь перевести взгляд на собеседника, — Крагаев позволит нам закупить станки у немцев уже в этом году, а без них мы грантовые деньги не освоим. Не на чем будет проект осуществлять. У нас в оборудовании липа была прописана.

— Ой! — выдохнула Горянова.

Истоминское признание ее ошеломило. Конкуренты многое отдали бы даже за краешек этих сведений, а он только что все выложил ей, не скрываясь.

Альгис Саулюсович между тем безмятежно следил за бурей эмоций, промелькнувшей на лице девушки.

— Разве можно это говорить вслух? Это же подсудное дело, — зашипела Горянова, нервно оглядываясь по сторонам и неприкрыто поражаясь спокойствию и невозмутимости мужчины. — А если я вас продам?

— Не продашь! — довольно улыбнулся Истомин и, подавшись вперед через стол, шепнул. — И знаешь, почему?

— Почему?

— Ты верная…

Горяновой мгновенно стало жарко… пунцовым цветом зажглось лицо, и сердце отсчитало неровный бой. Истомин! Сволочь ты этакая! Прекрати! Так же нельзя! Одно слово, а…

— Значит, вот оно, твое серьезное дело! — раздался над столиком истеричный мужской голос, обдавая сидящих ледяным холодом презрения.

Горянова успела только перевести недоуменный взгляд на подошедшего, прежде чем осознать, как стремительно побелело лицо Истомина.

— Юра… — выдохнул он.

Молодой мужчина с желчным, злым и самодовольным лицом, чем — то неуловимо схожий с Истоминым, скривил красивые губы:

— Я уже тридцать лет, как Юра. И не ожидал, что ты будешь прятаться от меня, прикрываясь ложью о серьезных деловых переговорах… И он, с шумом развалил за столом.

В ушах Горяновой тревожно зазвенело. Она выхватила из расплывающегося пространства взволнованное, мгновенно посеревшее лицо Истомина, потом перевела взгляд на часы, судорожно подсчитывая: они просидели за столом где — то семь минут… значит, пунктуальный Крагаев должен уже вот — вот появиться. И у Истомина нет никого, кроме нее… И помочь ему, кроме нее, некому … И это было более чем очевидно… Можно, конечно, было бы сейчас извиниться и уйти. Истомин — взрослый мальчик, сам разберется и не будет держать на нее зла. Но его посеревшее лицо, потерявшее на мгновение весь свой аристократический лоск, просто кричало о помощи. Ну, не могла она сейчас бросить его. Не могла! Был бы он пижон, богатенький лизоблюд, которых Даринка перевидала за свою жизнь немало, она бы и пальцем не пошевелила. Но Истомин был трудяга, искренне радеющий за дело, а мимо этого Даринка пройти не могла. Ну, уважала она его, за все уважала — за правдивость, за открытость, за талант, за … в общем, за многое! И еще было невероятно обидно, что все повторялось с невероятной точностью, как тогда, с ней самой.

Даринка тоскливо перевела взгляд на веселящуюся толпу и набрала побольше воздуха в легкие… Горянова всегда быстро принимала решение. В общем, мама, папа, Элька, Ванечка! Простите! Но близкие люди должны же понимать друг друга с полуслова? А? И верить друг другу? Правда? Должны?