Глава 8

Дни текли. Даринка погрузилась в работу, и все тревоги метущейся неуверенностью души были вскоре позабыты. Проекты сданы. Выплаты по ним и премиальные получены. Снова поиск, налаживание связей, выход на соседнюю область и сладкие ночи с Ванечкой. В общем, жизнь!

С Лилькой они подружились всерьез и надолго. Резенская так извинялась за испорченное воскресенье, что подарила Горяновой билеты в старую Мариинку на балет Минкуса «Дон Кихот» и оплатила той прямой рейс на самолете туда и обратно. Даринка жест оценила и предложила Эльке разделить на двоих такое невероятное приключение. А сама мысленно вздохнула оттого, что Ванечка точно с ней не поедет. Он балет не любил, да и как можно любить то, что видел только в школьную пору, изредка бывая на утренних спектаклях уездного театра, где не первой свежести балерина, выполняющая несложные па, с глухим стуком мамонта — переростка привычно опускалась на запыленную сцену.

А вот для Даринки балет был мечтой. Она смотрела все передачи канала «Культура», связанные с ним, за баснословные деньги покупала билеты, еще будучи студенткой, когда столичные звезды, делая чёс по городам и весям России, заглядывали к ним в город на огонёк.

Поэтому день 10 ноября она ждала, как манны небесной. И он вот — вот должен был наступить. Лилька обсуждала с Даринкой их питерский маршрут: девчонки прилетали днем, и у них до спектакля оставалось семь часов чистого времени, которое хотелось потратить с толком. И Даринка уже предвкушала, как увидит воочию в Русском музее одну из поразивших ее когда — то хулиганских картин Михаила Ларионова «Венера».

Добрые мысли, как всегда, прервали. Позвонила Элька, чтобы в слезах сообщить, что «эта паскуда, с которой Володька тогда целовался» порвала то самое итальянское платье и выдрала Эльке большой клок волос.

— Сильно?

— Порвала? — горестно всхлипнула Элька.

— Да нет, — привычно спокойно отозвалась Горянова, — я про волосы твои.

— Да не очень, — жалостливо ответила та, — но я тоже в долгу не осталась! Я ей нос расквасила. А платью каюк! Эта дрянь, что не порвала, то своей кровью вампирской угваздала. Я стирала, а она все равно осталась!

— Молодец! — равнодушно выдала Даринка.

— Кто молодец? — насторожилась мелкая.

— Ты молодец! Ты ведь действительно изо всех сил пыталась его спасти? Значит, молодец! Все, что могла, ты уже сделала…

— Ты ведь не обижаешься, Даринуш? — Элька подозрительно шмыгнула носом.

— Нет, — спокойно ответила Даринка, — я уже привыкла. Что — то еще, Эль?

— Да! — растерянная отсутствием отповеди, Элька забыла, что хотела сказать.

— Эля, — поторопила ее Горянова, — я занята, так что, если есть, что сказать, слушаю, говори!

— Даринуш, у меня ведь День рождения через месяц.

— Я помню.

— А можно, ты вместо подарка оплатишь узким, таким узеньким — преузеньким, вот такусеньким кругом поход в «Злату Прагу»?

Даринка только выдохнула:

— Это дорогое местечко, Эль! Боюсь, я в том месяце не потяну! У меня проекты только намечаются, и в декабре предполагается голый оклад. А мне еще жить и новый год встречать… Подарки опять же…

— А я все придумала! — от слез в голосе мелкой не осталось и следа, лишь непробиваемый энтузиазм. — Там в будние дни до 16. 00 огромная скидка, вот мы и отпразднуем днем. К тому же там есть ланч от шефа по вполне приемлемым ценам, а я всем потом буду хвастать, что в самой «Злата Праге» День рождения справляла.

— Ладно, — не стала спорить Даринка, — я подумаю. Позвони мне вечером.

— Ты самая лучшая! — завизжала в трубку Элька и, не прощаясь, отключилась.

А Даринка пробурчала себе под нос:

— Ох, знаю я этот твой узенький круг! Человек двадцать, не меньше!

— Даринела Александровна! Прямо завидно! Кто б меня так любил, как ты свою Эльку! — вмешался Савелов, невольный свидетель родственного разговора и дальнейших морально — финансовых терзаний своей любимицы. — Так уж и быть, ради аттракциона вашей сестринской щедрости могу выписать в декабре Вам январский оклад вперёд. А то, боюсь, маленькая гулянка вашей сестры в «Злата Праге» влетит в серьезную копеечку, и вас оставят мыть посуду там на ближайший год в качестве компенсации.

Даринка хмыкнула:

— Вот за то Вас и не любят, Роман Владимирович, что Вы все альтруистические порывы посыпаете пеплом легкой зависти, смешанной с ненавязчивым цинизмом.

— Горянова, ты чего — то замудрила! Перестала выражаться нормальным языком, доступным миллионам простых граждан эРэФ. Это на тебя так действует приближающийся Питер и старинная Мариинка?

— Уже разнюхали? Быстро!

— Горянова! Аналитику включай! Я тебе и Резенской вчера отгул на пятницу подписывал. И Лилия Павловна, между прочим, более разговорчива была, чем ты!

— Это она Вас плохо знает, Роман Владимирович, поэтому по детской привычке болтает с кем ни поподя, а знала бы, что вы страшный Серый волк, то пирожки, красную шапочку и карту местности заховала бы куда подальше!

— Ой! Будоражишь ты мою кровь, Горянова! Подстегиваешь мужской интерес к своей сопернице аллюзией к моим темным подростковым фантазиям. Зачем вот только?

— А поиздеваться! — Даринка осклабилась. — Лилия Павловна мне в приватной беседе как — то призналась, что Вы не в ее вкусе, так что мы в пятницу — в полёте, а Вы — в пролёте!

— Злая ты, Горянова! Никакого снисхождения к моим пожилым летам, — сказал Савелов, довольный, как удав, привычной перепалкой с Даринкой.

Уходя, он не удержался и, наклонившись, чмокнул Горянову в лоб. Та уж настолько была привычна к его всевозможным реакциям, но тут даже она удивилась, если не сказать больше. Олька Завирко, всегда с удовольствием следившая за их пикировками, хмыкнула:

— Все, Горяныч, тебя перевели из категории «ух, какая женщина», в категорию «уси — пуси, лапуша». А это первые признаки приближающегося слабоумия и, как следствие, марша Мендельсона! Так что я бы твоему Ванечке посоветовала держать ухо востро! Савелов — грозный соперник.

— Завирко! Иди в п… в портмоне со своими эротическими фантазиями!

— Фу, как грубо, Горянова, а еще интеллигентка в полупервом поколении! Ладно, я тебя предупредила, если что! Не удивляйся, когда найдешь рано поутру коленопреклоненного Савелова. Кстати, предательница, из Питера мне магнитик привезешь!

Даринка кивнула и по уши погрузилась в работу. До отъезда нужно было еще очень многое сделать.

— А почему предательница? — вдруг с большим опозданием дошло до нее, и она крутанулась на стуле, чтобы лучше разглядеть подругу.

Та горестно подперла подбородок рукой и выдала голосом Надюхи из фильма «Любовь и голуби»:

— Так ты теперя не со мной, а с Лилькой — разлучницей уезжаш! И у нас тякучка, така страшна у нас тякучка, и в груди прям жгёт, прям жгёт!

Горянова прыснула от смеха:

— Ладно, Оль, я исправлюсь, вернусь домой, в семью и привезу тебе из Питера что — нибудь посущественнее магнитика.

— Ты себя привези сначала, Горянова, а там поговорим.

Немного обшарпанный старый аэропортик, наскоро перекрашенный ядовитой голубой краской, радовал меньше, чем приличный беленький самолетик, который должен был унести их с Лилькой в заветный город Санкт — Петербург. Даринка чувствовала себя нет, не принцессой, а ко- ро — лев — ной. Она очень тщательно выбирала свой наряд, понимая, что ему придется не только соответствовать переменчивому настроению, но и быть довольно практичным: ведь Даринке предстояло в нем без особых потерь для сногсшибательной внешности провести целый день. Да и вечером хотелось поразить пусть и не публику, а хотя бы саму себя в старинных зеркалах серо — бирюзово — зеленоватой Мариинки.

И такой наряд у нее был: надетый раз или два на какие — то очень серьезные и пафосные вечеринки, великолепный брючный костюм, роскошная классика от Givenche, и, конечно, идеально подобранное к нему умопомрачительное шелковое пальто от самого Оскара де ла Рента. Эти две вещи, стоившие слишком дорого, хранились ею невероятно бережно вот уже три года. На них она потратила когда — то всю полугодовую зарплату с премиальными. И не пожалела. Они, можно сказать, ждали своего часа и дождались!

Лиля окинула Горянову оценивающим взглядом, но комплимент не сделала. Резенская и сама смотрелась эффектно, была одета дорого и со вкусом, но что — то в ее взгляде говорило, что Даринка сегодня обошла ее как минимум на две ступеньки пьедестала. Спустя час, когда они уже прошли регистрацию, Резенская все — таки сказала:

— Даринела, ну почему я чувствую себя рядом с тобой замарашкой?

Горянова пожала плечами и ехидно ответила:

— Страдаешь пониженной самооценкой? Порекомендовать квалифицированного психолога?

Резенская по — доброму рассмеялась и покачала головой:

— И как ты умудряешься быть одновременно такой дрянью и такой чудесной девчонкой?

Даринка даже бровью не повела, а ответила на полном серьезе:

— Не знаю, но Петр Кащенко, если был бы жив, наверное, решил, что причина всему — биполярное расстройство личности.

— Да ну тебя, — отмахнулась Лилька, — и дернул же меня, не буду говорить кто, поехать с тобой! Сидела бы сейчас с какой — нибудь тюней и чувствовала бы себя звездой.

— Ладно, — успокоила ее Горянова, — обещаю, что свою сногсшибательную внешность компенсирую скромностью во взоре и стыдливой молчаливостью.

— Отлично, — кивнула Резенская, — но помни: ты обещала, так что если вдруг встретим мужчину наших грез, то ты сразу превращаешься в безголосую русалку и опускаешь глазки долу!

— По рукам! — согласилась Горянова, и девчонки прошествовали на посадку.

Они очень скоро расположились в бизнес — классе. Горяновой досталось место у иллюминатора. Не избалованная перелетами, Даринка с удовольствием пялилась в него, наблюдая, как проходят последние приготовления перед полетом. И даже пропустила, как Резенская вся подобралась и нетерпеливо завозилась на месте.

— Альгис! Какая встреча! — сладко воскликнула она, чуть громче и радостнее, чем необходимо было по этикету.

— О! Лилечка? Даринела Александровна? — он был искренне удивлен.

Мысль о том, что это подстроенная встреча, у Горяновой спустя несколько секунд рассеялась: Истомин выглядел озадаченным, но его место оказалось подозрительно рядом с Резенской, прямо через проход. Даринка зыркнула на него, но потом оценила, что Лилька, повернувшись к Истомину для поддержания разговора, почти полностью закрывает ему обзор на Даринку, и успокоилась, отвернувшись от подруги и продолжая пялиться в стекло. Кто там обещал быть русалочкой? Даринка обещала. Так что пора выполнять!

— Какими судьбами в Питер? — вежливо поинтересовался Истомин, когда они взлетели.

— Летим на балет в Мариинку, — любезно отозвалась Резенская. — Заглаживаю вину за одно испорченное воскресенье.

— Оригинально! А где остановитесь?

— Мы одним днем. Ночью улетаем обратно.

Истомин перегнулся, попадая в поле зрения Горяновой:

— А что, Даринела Александровна решила меня игнорировать?

Девушка не успела еще ничего ответить, как Резенская уже доверительно сообщала:

— Просто она сегодня уже выиграла приз самых красивых и пообещала мне не претендовать на лавры умных и обаятельных. А это у меня вряд ли получится, если Даринела Александровна откроет рот. Так что она у нас сегодня дева молчаливая, — и Резенская подарила Горяновой ехидный многозначительный взгляд.

— Но может, все — таки, вы позволите говорить ей хотя бы односложно? — поддержал колкость Истомин. — А то сильно рискуете, ведь молчаливые девушки иногда производят даже более сильное впечатление, потому что кажутся не пример умнее…

— Дарина, — едва сдерживая рвущуюся улыбку, обратилась к ней Лилька, — можешь сегодня отвечать: да и нет. Хочешь, добавь от себя еще что — нибудь простое…

— Пиздец? — вежливо уточнила Горянова.

Резенская с трудом удержала смех, покачала головой и наконец заткнулась.

Да! Полет обещал быть содержательным!