Глава 9

Это были очень странные два часа. К концу полета Даринка была удивлена и озадачена. Очень скоро забыв про нее, Истомин и Резенская, переговариваясь вполголоса, дошли до тем, от которых Горянова была более чем далека. До книг. Она с изумлением узнала, что Альгис Саулюсович необыкновенно начитан. Он легко переходил с темы на тему, как — то просто и доступно вплетая в разговор какие- то сложные философские материи. Из всех названных им потоком имен Даринка почему — то запомнила Ингардена. Кто он и чем запомнился миру, Горянова не успела схватить, но его фамилия, созвучная английскому слову «сад», сама осталась в памяти.

Принесенный легкий перекус тесного общения Истомина и Резенской почти не прервал. Наоборот, их разговор за чашкой самого обычного пакетированного чая с серьезного плавно перетек на странную детскую литературу. Они с таким упоением, перебивая друг друга, вспоминали перлы из книжки под странным названием «Манюня» Наринэ Абгарян (это имя Даринка запомнила уже в конце разговора, пообещав себе клятвенно, что по возвращении прочтет этот кладезь великолепных жизненных ситуаций и отличного юмора), что Горянова, забыв тщательно скрывать свой интерес к разговору, даже высунулась из-за плеча Резенской, чтобы лучше слышать их необыкновенно занимательный диалог. Несколько раз она ловила на себе открытый, теплый, немного ироничный, но явно заинтересованный взгляд Истомина и реагировала совсем не так, как обычно. Она ему улыбалась. Да и как тут не улыбаться, если перед тобой совсем не чопорный, а какой — то свой, понятный, невероятно помолодевший за этот час мужчина, в котором теперь Даринка наконец рассмотрела и приятные, с легким оттенком прибалтийского колорита черты лица, и подтянутую спортивную фигуру, и ум, и сквозившее во всем облике чувство собственного достоинства.

В какое — то мгновение ее молчаливо — заинтересованное присутствие в разговоре стало заметным настолько, что Резенская и Истомин прервались и перевели на Даринку вопросительные взгляды.

— Ну, ребята, вы такие! Просто! У меня нет слов! — не сдержала Горянова восхищенного вздоха. — Это ж надо, столько знать! А вашу Абгарян приеду и прочитаю!

Резенская прыснула:

— О, как Вас прорвало, Даринела Александровна, и двух часов не прошло! Только у нее про Манюню уже целых три тома написано. Осилите? Чай не проект и не договор!

А Истомин ничего не сказал. Опустил глаза и улыбнулся краем губ как — то так, мудро что ли, нет, наверное, понимающе, хотя тоже нет, скорее всего и то, и другое, но смачно сдобренное невысказанной лаской …

А самолет между тем уже заходил на посадку. Сплотившаяся компания расставаться по прибытии не захотела. Истомин утащил девчонок с собой во встречавшую его машину, а потом плавно перетянул в свой номер в шикарном отеле, находившемся в пяти минутах ходьбы от Эрмитажа. Решено было вместе пройтись по Питеру в свое полное удовольствие. У Истомина день тоже был свободен, важная встреча должна была состояться только в семь. Из комнаты он вышел уже не в костюме, а в джинсах и простом пуловере (цепкий горяновский глаз сразу оценил пятизначный ценник такой простоты). Побросав ненужное в номере и добавив еще к верхней одежде легкие головные уборы, они выбрались в город.

Питер часто в ноябре встречает своих гостей промозглостью и холодным невским ветром. Но сегодня, сегодня было удивительно. Наверное, единственный солнечный день суровой северной осени. Легкий мороз и приветливое тепло — все, как у Пушкина, но только без сугробов!

Дворцовая площадь, Александрийский столп, Триумфальная арка, тихие шаги по спешащему куда — то Невскому, переход на другую сторону и Казанский собор, приведший Даринку в эмоциональное исступление. Привыкшая к золоту и малахиту, она впервые видела черно — серые колонны и странное, невероятно сдержанное убранство, ни на что не похожее, величественное, от которого веяло настоящей силой. Намоленное место. Да!

И снова Невский. А вот поворот и набережная грибоедовского канала, и шаги направо, и Лиличка уже читает Ахматову, стоя у «Бродячей собаки»:

Все мы бражники здесь, блудницы,

Как невесело вместе нам!

На стенах цветы и птицы

Томятся по облакам.

Ты куришь черную трубку,

Так странен дымок над ней.

Я надела узкую юбку,

Чтоб казаться еще стройней…

Истомин с Горяновой откровенно любуются Резенской, такой одухотворенной, такой нежной, такой сдержанно- питерской сейчас.

Рядом Русский музей. Но Горянова не хочет сейчас отделяться от компании. Даже ради Ларионова и его Венеры. Они идут дальше, поворачивая немного и подходя к Михайловскому замку. И Лиля, вспоминая нечастного императора Павла, рассказывает, что дух убитого императора до сих пор пугает и религиозных людей, и атеистов. «Обычно, — говорит она немного театрально, и взор ее темнеет, — он приходит ровно в полночь. Павел стучит, смотрит в окно, дергает шторами, скрипит паркетом… даже подмигивает, вселившись в свой же портрет. Некоторые посетители видят даже свет от сияния свечи, которую дух Павла несет перед собой».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Истомин не сводит с Резенской глаз. Да и как их можно сейчас оторвать, если она прекрасна? Раскрасневшаяся, полная спокойствия и света, кажется, что она знает о Питере все. Смешные, горькие, страшные и просто человеческие истории, связанные почти с каждым домом, что встречаются у них на пути, вылетают из ее уст с невероятной скоростью…

Даринка слушает и не мешает, в открытую любуясь подругой, нисколько не испытывая зависти. Ей сейчас хорошо, как никогда. Спокойно. Радостно. Светло. Никогда особенно не интересовавшаяся историей своего разлюбезного государства, она поражена. По — настоящему. Очень многое она слышит впервые. И искренне восхищается той, что все это хранит в своей белокурой, такой красивой голове.

Но восхищения, как оказалось, тоже бывает много. Через четыре часа несмолкаемой экскурсии Даринка, как ни стыдно ей было это признавать, заскучала. Нет, не заскучала. Утомилась. Перестала воспринимать информацию. Пресытилась. Она все чаще зевала, отходила от Резенской и Истомина, наивно предполагая, что они не замечают, как Даринка морщится и нетерпеливо переступает с ноги на ногу, как норовистая скаковая лошадка.

— Я думаю, пора сделать перерыв, — наконец предложил Истомин, внимательно оглядев уставшую Дарину, — может, вместо пищи духовной, наконец, что — нибудь плотненько перекусим?

Ах, если бы знала Горянова, как у нее загорелись глаза от внезапно появившейся перспективы, то она не стала бы столь поспешно и радостно соглашаться. Потому что, на самом деле, это выглядело очень мило, но как — то слишком по — детски, словно Горянова сбросила лет этак десять и превратилась в восторженную, угловатую девицу раннего пубертатного периода. Истомин с Резенской предпочли разительные перемены в ее облике вежливо не заметить, но все — таки обменялись понимающими взглядами и спрятали улыбки. Компания направилась вверх по улице, там, недалеко от Площади Восстания, был славный ресторан кавказской кухни под смешным названием «Баклажан». Это вводящее во грех чревоугодия заведение встретило их уютом, домашним вином и соленьями, заполонившими все стены, и сумасшедшими пряными запахами. У компании, нагулявшей на свежем воздухе зверский аппетит, потекли слюнки. Они заняли приятный столик в конце зала у окна. Обычно довольно сдержанная и неприхотливая в еде, Горянова сразу поназаказала всего и столько, что Резенская не удержалась и ехидно предположила, что если Даринка всегда так ест и не полнеет, то ей стоит запатентовать особую технологию питания, переводящую излишества энергии в длину ног.

На что Даринка в долгу не осталась:

— Резенская, это ты пыталась мне комплимент сделать или так, прикололась по ходу? Если второе, то выкуси! Я, например, совершенно горда своим прекрасным для возраста поздней юности метаболизмом! А ты вообще со своей эфемерностью просто мечта сквалыги, вероятно полагающего, что, в силу отсутствия аппетита, ты будешь обходиться своему избраннику недорого.

— Умеешь ты, Дарин, витиевато и с претензией говорить гадости! — не смутилась Лиличка, — но к, счастью, все сказанное тобой ко мне не относится. Я вполне в силах заплатить за себя и не претендую на то, чтобы меня содержали!

Резенская не собиралась отдавать Горяновой пальму первенства.

— Оно и правильно, — елейным голосом гремучей змеюки согласилась Даринка, — так и говори всем, — и она подленько усмехнулась, — зачем же изначально пугать дичь? — и эта зараза нагло перевела взор на Истомина.

Тот, с явным удовольствием наблюдая все это время за перепалкой девушек, рассмеялся и включился в игру, сделав вид, что сильно заинтересовался последними словами:

— Надеюсь, дичь здесь не я? — и он с театральной подозрительностью сузил глаза.

Девчонки разом прыснули:

— Как знать…

— Пугаете? Ну-ну! Но что — то я не видел загона и не слышал звука манка…

— Так вам и не положено, — хмыкнула Горянова, — дичь на то и дичь, чтобы осознавать это уже зажаренной и на столе. И для более яркой картины после этой фразы мы с Лилией Павловной должны не сговариваясь, плотоядно облизнуться, как те вампирши из «Ван Хельсинга».

Истомин рассмеялся. А Горянова совсем не кстати отметила, что ей нравится его ненавязчивый, искренний смех.

— Опасная перспектива! — Истомин сложил руки на груди и откинулся на спинку диванчика, перемещая с одной девушки на другую теплый, весьма заинтересованный взгляд. — Ндаааа, а вы, оказывается, коварны, дамы! Ни за что бы не предположил! Такие милые, такие неискушенные в дворцовых интригах и заговорах девушки…

— Это кто неискушенный?! — неподдельно возмутилась Горянова. — Мы все с пеленок — профи в этом вопросе! Да наша сестра всю жизнь ведет этот незримый бой!

— И со времен Адама и Евы, — добавила Резенская, — этот бой не прекращается ни на минуту и лишь изредка переходит в скрытую фазу. Поэтому Вам, Альгис, весьма опасно расслабляться!

— То есть, все — таки предлагаете мне в вашем обществе держать ушки на макушке? Хорошо! Только, может, еще один подарок сделаете, так, в честь нашей почти состоявшейся дружбы? Намекнете, кто из вас двоих имеет на меня виды? И я говорю не о тех самых, приятных нам всем видах, — и у этого искусителя даже голос стал соблазнительным, — а о МАТ-РИ-МО-НИ-АЛЬ-НЫХ… Должен же я знать, блеск чьих глаз мне интерпретировать не как голод духовного общения, а как азарт охотника…

Девчонки к такому повороту были явно не готовы. Даринка не могла сразу откреститься, так как это значило сдать Лильку с потрохами. Но и самой чувствовать себя в роли жертвы не хотелось. Не зная, как выйти из ситуации, девчонки нервно хихикнули одна за другой, судорожно ища достойный выход. Да, это была пикантная и даже неловкая ситуация… И она могла бы затянуться…

Но, к счастью, подали даринкин заказ, и на стол вокруг нее поставили сразу картофельный крем — суп с лисичками, ароматный Бадриджан — мепе (такая лодочка из баклажана, ням — ням — ням, начиненная куриной печенью, сладкой паприкой, помидорками, запеченная под сыром) и говяжьи ребрышки с тыквенным пюре. Истомин и Резенская вдруг вспомнили, что голодны и непроизвольно плотоядно сглотнули, наблюдая, как Даринка, притянув к себе супчик с гордым видом «не отдам врагу обед», начала, наконец, с большим аппетитом есть.

Даринела, пополняя запасы организма с неизменным постоянством, с радостью отметила, что опасный разговор затих. Резенская и Истомин еще несколько минут перебрасывались ничего не значащими фразами и периодически смотрели на молчаливую, тщательно жующую Даринку, которая всем видом показывала, что тяжелая пища не дает ей раскрыть рот. Вот попробуйте сами, драгоценный читатель, тщательно жевать крем — суп. Попробовали? И как? Получилось? Зато вы лучше поняли весь спектр чувств, которые испытывала наша героиня, пытаясь изображать герцога и герцогиню из незабвенного и уже почти забытого фильма советских времен «Театр».

Они всё смотрели на нее. И эти взгляды, то ли голодные, то ли коварные, ожидающие чего-то, заставляли Горянову нервничать и проявлять чудеса выдержки, равномерно и не дрожа поднося с постоянной частотой колебаний ложку ко рту. Дарина уже хотела им что — нибудь эдакое сказать, но тут снова подали заказ… Это и спасло мировую гармонию. Когда в желудках оголодавшей честной компании пропали тыквенный суп и суп харчо, долма, ребрышки на углях с печенной на травах картошкой, жареный сыр и даже згапари (вот правда, куда в Даринку, стройную довольно девицу, влезло еще и (пироженко такое шоколадное со сметанным кремчиком), прерванный опасный разговор продолжился.

— Мне жаль, что кулинарные изыски остановили нас на такой важной для меня и животрепещущей теме, — кинул пробный мяч Истомин.

— Ах, оставьте! — сытая Даринка уже ничего не боялась. — Животрепещущей теме? Ха! Красоваться изволите? Всё так серьезно? Никогда бы не подумала. Неужели банальный матримониальный интерес к Вам одной из присутствующих здесь дам заставляет нервничать такого опытного, знающего жизнь человека? Мне казалось, что вы закоренелый холостяк, свято хранящий знамя своей свободы, и Вас так просто не сбить с пути. Или биологические часики делают тик — так и для мужчин? И вы боитесь поддаться общей истерии представителей сильной половины возраста «совсем близко к сорока»?

Резенская с чувством пнула Даринку под столом.

— Не могли бы вы, Лилия Павловна, — тут же, удерживая на лице вежливую полуулыбку и при этом досадливо потирая ушибленную ногу, отреагировала Горянова, — чуть — чуть подвинуться, а то ваши стройные ножки ЗАДЕВАЮТ, знаете ли!

— Вы тоже задеваете, Даринела Александровна, но не скажу вслух, что и чем…

— Ах, Лиля! — улыбнулся ей тепло Истомин. — Поверьте, Ваша природная воспитанность преувеличивает размеры словестной катастрофы.

— Да — да! — подхватила Даринка. — Не думаю, что Альгис Саулюсович принимает мои едкие замечания близко к сердцу. У людей, самодостаточных, развивается стойкий иммунитет ко всякого рода инсинуациям. Я ведь правильно понимаю? И только люди, имеющие какой — либо скрытый от общества порок, реагируют бурно и склонны к обиде, — тут она прервалась и потянулась ближе через стол к Истомину, чтобы вкрадчиво продолжить, — или, может быть, Лилия Павловна права? И вы стойко скрываете черные мысли- верный признак наличия у Вас скрытого изъяна?

Резенская снова толкнула Горянову. Но та даже не подумала отодвинуться.

— А что, я выгляжу обиженным? — усмехнулся Истомин и откинулся назад, делая расстояние между ним и Дариной приличным.

Но Горянова не унималась:

— Я вот только что подумала, Альгис Саулюсович, и эта мысль снова подтверждает, что с Вами не все так просто…

— Что именно?

— В вашем возрасте только бракованные особи бывают одиноки.

Резенская возмущенно охнула.

— Неужели?

— Да, — хмыкнула Горянова и тоже откинулась назад, — это подсказывает опыт и жизненная практика. Породистых безупречных кобелей обычно разбирают щенками.

Резенская икнула и отвернулась, а Горянова радостно продолжала:

— А если Вы еще к неполным сорока годам свободны, то… — она сделала многозначительную паузу… напрашивается неутешительный вывод… так что, мне кажется, нам девочкам, пора подумать, а вообще стоит ли, гипотетически, проявлять матримониальный интерес к столь подозрительной личности, как Вы!

— Так! — вмешалась Резенская. — Предлагаю столь опасную тему прервать, — а то, боюсь, вечерний поход в театр сегодня не состоится.

— Почему? — удивилась Горянова.

— Потому что еще немного, и вы перейдете на личности, что в нашем случае будет приравнено к убийству.

— Не переживайте, Лиля, — обратился к ней с улыбкой Истомин. — Дело в том, что нам с Даринелой Александровной не впервые клинки скрещивать. В нашу первую встречу она вообще достаточно громко, так, чтобы слышно было во всем кафе, а не только за соседними столиками, усомнилась в моем умении найти клитор на женском теле. Так что я уже привык. Мне нравится, — это уже он говорил, пристально глядя Горяновой в глаза, — Даринела Александровна, что Вы всерьез размышляете над моим характером и скрытыми желаниями и пороками. Только боюсь Вас разочаровать… Я не хвалюсь, но в моей жизни были дамы, которые стремились, как бы это сказать, застать меня со спущенными штанами. Их напор был столь отвратителен, что неизменно заканчивался резким и болезненным разрывом. Они не думали о том, что врасплох можно поймать лишь тех, кто не умеет оказывать… А я могу! И муки совести — это будет последнее, о чем я тогда подумаю. В этом секрет моей свободы! В умении и себе, и другим говорить нет!

Он снова откинулся назад и разглядывал с легкой усмешкой застывших девчонок. Истомин еще хотел что-то сказать, но его прервала какая — то резкая, неприятная мелодия телефонного звонка. Альгис Саулюсович болезненно поморщился, извинился перед дамами и вышел из — за стола.

— Дарина! — зашипела Лиля, как только он покинул зал. — Ты что творишь?! Зачем его задеваешь? Или ты флиртуешь? Но ведь он тебе не нужен! Зачем все? Просто так?

— Ладно, Лиль, — покаянно протянула Горянова, — прости, я увлеклась. Знаешь, это какое-то неправильное наше бабье устройство. Когда он меня клеил, я его, не задумываясь, отшила, а сейчас… я же понимаю, что он во мне, как в женщине, не заинтересован, но почему — то веду себя, как форменная блядь, и дразню его.

Резенская вдруг рассмеялась:

— Покаянная отповедь! Ты себя не щадишь, Дарин! это ж надо так обозвать! Самокритичная ты наша! Хорошо! Но когда он вернется, закрой свой рот и улыбайся!

Горянова кивнула. Прошло уже пять минут, а Истомин все не возвращался. Даринка решила быстренько сбегать в дамскую комнату, ибо прогулка и сытый желудок призвали выполнить еще одну естественную потребность. Вожделенное пространство находилось сразу за маленькой лестницей. Дарина бодрым шагом направилась туда, как вдруг услышала знакомый голос и инстинктивно подняла голову. Там, наверху, спиной к ней стоял Истомин и резким, злым голосом, лишенным всякой вежливости и всякого тепла, почти шипел:

— Нет, мама! Я еще, в сотый раз тебе повторяю, что не собираюсь опять за него платить… Да! Пусть! Пусть его посадят! Или убьют! Мне все равно! В конце концов, он не маленький ребенок, он знал, на что шел, когда просаживал баснословную сумму. Он рассчитывал, что я опять заплачу долги из своего кармана? А почему он сам не просит? Ты думала, почему он не просит сам? Ах, он меня боится! Да, он правильно боится, потому его я пошлю на три буквы и еще по роже надаю как следует! Поэтому он и просит тебя! Пожалеть? А кто меня пожалеет, мама? Кто? Я эти деньги не в лотерею выиграл! Я работаю, как проклятый, двадцать четыре часа в сутки. Сегодня первый раз за год я смог выкроить для себя каких — то жалких пять часов! А у него что ни день — так какой — нибудь праздник! Если хочет, я устрою его куда — нибудь, пусть поймет цену деньгам! Пусть он узнает, каково это — зарабатывать себе на жизнь! Что? Ах, он болен… Он скотина и брехун! Мама! Не плачь! Да о чем ты говоришь! Эта сумма огромна даже для меня! И даже если вдруг я снова заплачу… Я сказал — вдруг! Неужели ты не понимаешь, что он не перестанет! Что это будет продолжаться всегда! Мама, ну не нужно плакать! Прекрати! У тебя опять подскочит давление! Мам! Мне вызвать тебе скорую? Хорошо! Хорошо! Только не плачь! Я сделаю это, но, клянусь, что в последний раз! Клянусь! — и он резко развернулся, с силой и яростью нажимая на давно потухший экран.

Даринка бесшумно и резко шагнула за лестницу и приросла к стене, боясь пошевелиться. Как понятна ей, как знакома, как близка была до судорожной боли вся эта ситуация. Бесконечно стыдно и горько было смотреть на себя со стороны. Смотреть, как корчится на раскаленной сковороде этот гордый, умный мужчина, в ком угадывалась и воля, и недюжинная душевная сила. А теперь, теперь он, растерянный и больной, все смотрел на свой телефон, не решаясь признаться, что сейчас, в который уже раз, не сумел отказать той, кого, вероятнее всего, безгранично любит, кто ему бесконечно дорог — маме! Горянова помнила эту скручивающую все внутренности боль и ее страшное послевкусие — беспомощность. Она ни за что не хотела бы сейчас, чтобы он знал, что Даринка видела его ТАКИМ. Горянова крепко вжалась в стену, аккуратными невесомыми шажками двигаясь вглубь, туда, где царил полумрак. Она молилась, чтобы он прошел мимо и не заметил ее. Такие вещи нельзя разделять ни с кем! Это уж она точно знала.

Под тяжелыми шагами скрипнули ступени. Истомин проскочил закуток, даже не посмотрев по сторонам. Но у самого входа в зал он вдруг остановился. Даринка замерла. Ему нужно было лишь повернуть голову, и тогда он увидит ее… Ей показалось, что он дрогнул, поворачиваясь. Девушка от страха и ужаса не за себя, а за него, замерла, зажмурила что есть силы глаза, как тот страус, что прячет голову в песок, и зашептала про себя одну — единственную молитву, что помнила с детства. Мгновение, одно, третье. Свет снова упал на лицо. Горянова открыла глаза — это Истомин прошел в зал, не оборачиваясь. Даринка выдохнула, только сейчас осознав, что почти не дышала. Она выскользнула из- за лестницы и поспешила в туалет. Там, осторожно вытирая лицо салфеткой, чтобы не испортить макияж, Даринка приходила в себя. Через несколько минут, посмотрев в зеркало, она решительно улыбнулась и приклеила тридцатидвухзубие. Обратно в зал Горянова шествовала, как королева. Но пустое место и одиноко сидящая подруга говорили сами за себя.

— А где? — спросила она у Резенской.

— Срочные дела. Он извинился перед нами и вызвал нам такси.

Горянова молча села. Улыбка сползла с ее лица, как старый разношенный чулок с похудевшей ноги.

— Отмени. Давай пройдемся до театра: время еще есть…

Через три часа сидя в партере старой Мариинки и наблюдая, как великолепная, нежная, волнительная Олеся Новикова танцует знаменитые вариации Китри, Горянова все не могла забыть беспомощный и злой голос, не дававший ей покоя. Очаровательная балерина под шквал громких аплодисментов завершала свои 32 невероятных фуэте, а Горянова смотрела на сцену невидящим взглядом.

— Вы тоже? — вдруг сказала она тихо вслух. — Вы тоже не умеете говорить «нет» тем, кого любите?

— Что ты сказала? — шепотом переспросила у нее Резенская.

— Так, ничего…