Глава 10

Горянова впервые так много спала. Казалось, Питер вытянул из нее все соки, жизненную силу. Они приземлились в три, и Даринка, весь полет смотревшая в иллюминатор, хотя что там можно было рассматривать ночью, беспокоила Резенскую. Лиля вообще после балета как-то странно посматривала на подругу и даже пару раз обеспокоенно поинтересовалась ее самочувствием.

— Не обращай на меня внимания, — отмахнулась та. — Мигрень.

— Давай в круглосуточную заедем, купим таблетки?

— Не нужно, перетерплю…

Горянова сама себя не узнавала и, что случилось с ней впервые, не понимала. Она пыталась разобраться, почему не перестает думать об Истомине. Самое банальное объяснение, что она пала жертвой его прибалтийского очарования и по старой традиции русских баб смешала жгучую жалость с мазохистским интересом к тому, кому она и на фиг была не нужна, не выдерживала никакой критики. Горянова с юных лет истребила распространенную для многих привычку врать себе. Нет! Она умела признавать любые свои чувства и даже испытывала какой — то кайф от внутреннего приятия своих достоинств и, более того, недостатков. Поэтому мысль о влюбленности она отмела сразу и бесповоротно. Нет! Здесь было что — то другое! Что — то потаенное и очень больное. Может, ее душевные раны глубже, чем она думала, и настолько кровоточат, что произошла банальная сублимация, и Даринка теперь воспринимает Истомина, как себя, присваиваю чужую боль? Вероятно. Но сути это не меняло. Она совершенно отчетливо признала, что Истомин теперь поселился где — то глубоко, перейдя в разряд родственных душ.

— Нашла время обзаводиться щеночком! — невесело усмехнулась Горянова. — Тамагочи, блин! Хорошо, хоть говно за ним не убирать…

Когда объявили посадку, Горянова, глубоко ушедшая в свои невеселые мысли, быстрым шагом рванула к выходу, игнорирую удивленные возгласы оставшейся позади Резенской. Даринка ощутила себя лишь тогда, когда ее несмело окликнул родной голос. Ванечка? И Горянова мгновенно пришла в себя, с удивлением понимая, что стоит уже практически у выхода, что Лилька куда — то запропастилась, а ее уже нежно и многообещающе целует, притягивая к себе большой натруженной лапой, самый любимый человек на свете.

— Дарин! Ой… здравствуйте… — прервала их поцелуй показавшаяся из- за поворота Лиля, которая теперь, понимая, что бестактно влезла в чужой интим, раскаянно застыла. — Простите еще раз! Ну, я тогда пойду? Извини, думала, что вдруг тебе плохо стало, побежала за тобой, а тебе не плохо даже, а наоборот… Тогда пока? До встречи на работе?

— Давайте мы Вас подвезем, — предложил Ванечка, — у меня там друг на такси.

— А это вас не затруднит? Тогда не откажусь, спасибо, — поблагодарила Лиля.

И они все трое направились к выходу. В машине Даринка и заснула. Отключилась. Сквозь неровную пелену сна она слышала, как Лиля рассказывала обеспокоенно Ване, что у Дарины вдруг заболела голова и что та такая уже часа четыре, а то и больше.

— Дарушка, тебя понести или сама пойдешь? — тихонько разбудив, спросил Иван, когда они подъехали.

— Сама пойду, — тут же отозвалась Даринка, — не инвалид, чтобы на руках кататься.

Но все равно ее хватило ровно до кровати. Уже в дверях, небрежно, чего Горянова раньше не допускала, она бросила свое дорогущее пальто и, снимая на пути в спальню брюки, пиджак и шелковую блузку и неровно вешая на ближайший стул, завалилась спать.

— Меня не кантовать, при пожаре выносить первой, — строго дала она указания растерянному Ивану.

Он действительно сначала пытался ее будить. Но когда женщина реально хочет спасть, а не притворяется, то она спит, и никакие там поглаживания, покусывания, вылизывания и настойчивая рука, не скажем где, не способны ее разбудить. Ванечка, потрудившись немного, расстроенно вздохнул, укрыл Горянову и, подгребая ее к себе, обнял поперек своей родной тяжелой рукой.

И все было бы хорошо, но… Но Дарина проспала всю субботу целиком. Уже вечером, встав, чтобы справить естественные нужды и выпить воды, она хмуро и хрипло сказала расстроенному и настороженному Ивану:

— Завтра едем к Вере Григорьевне!

Вера Григорьевна, бабушка Ивана, добрая женщина со стальным характером, которая вырастила внука, жила в семидесяти километрах от города в деревеньке со смешным названием Крутое. Когда — то это было большое село, а сейчас… несколько десятков старых, подлатанных домиков. Ей было уже глубоко за семьдесят, но ее фигуре и волевой стати могла отдать должное неувядающая Джейн Фонда. Ровная и сухая, неутомимая Вера Григорьевна с утра уже занялась обрезкой своего яблоневого сада в пятнадцать старых деревьев. Когда Даринка и Иван, вставшие с рассветом, чтобы успеть на первую электричку, подходили к дому, она эту работу уже закончила и лишь стаскивала обрезанные ветви в центр сада, чтобы потом крупные распилить и убрать, а мелкие тоже приготовить для розжига: Вера Григорьевна крайне редко включала отопление, предпочитая зимой греться по- старинке, углем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ — Ваничкя, Дарушечкя! — всплеснула она руками, бросая дело и спеша навстречу. Обцеловала каждого в обе щеки, привела в дом, который всегда поражал чистотой, белизной накрахмаленных шторок и рушника у иконы, стойким запахом ванили и земляничного варенья.

— Вера Григорьевна, Вы сегодня уже пекли что — нибудь? Пахнет вкусно! — улыбнулась Дарина, входя в горницу.

— Нет ишшо! Токи поставила! Как знала, что приедетя! Тесто ужо два раза подбивала. Скоро ставить буду. Ванюш, печку мне истопи!

— Мам! Давай на газе приготовишь. Это ж проще.

— Хляди, какой выискалси! Прошше! Это ты там у городе своем прошше делай, а я и так сподоблюсь, чай не бязрукая! Да мне вона твоя Дарушка помогнёть. Да?

Даринка кивнула: мол, конечно, помогу. Иван, едва переодевшись в рабочее, пошел растапливать печь и выполнять мужские дела, которые его ждали еще с прошлого раза, а Горянова уже скинула курточку, оставшись в легком свитере и джинсах, сняла с крючка белоснежный, расшитый красной тесьмой фартук и засучила рукава:

— Я готова! Что делать, Вера Григорьевна, командуйте!

— Руки помой с дороги, помогальшица! А тама, что найдешь, то и делай! Рукам — работа, душе — праздник! Хош мне оконья вымой, а то заморозки обешали, а у меня всё руки не дойдуть. А как тесто подымится, там и пирожки лепить сядем. В две руки — работа споре!

Даринка решила помыть окна. Расположилась знатно. И увлеклась! Надраивая старые небольшие оконца, вычищая запавшую между потрескавшимися ставнями грязь, она снова погрузилась в размышления, не дававшие ей покоя. Она думала о том, почему сильные духом люди прогибаются под обстоятельства. Почему она сама в который раз прощает Эльке ее небрежение, проглатывает боль от того, что уже давно в сердце родителей нет для нее места. Что они любят ее по — привычке, как успешную, не доставляющую им забот дочь, которой можно при случае похвалиться. И почему родительская бескорыстная любовь так нужна ей? Почему она до ужаса боится разрушить остатки того тепла, что еще горят в их сердцах.

Несколько раз, проходя мимо нее, Вера Григорьевна бросала на Даринку внимательные взгляды. Потом села рядом, наблюдая, как сильно и яростно отдраивает Даринка очередное стекло и вычищает старую раму, меняя слишком часто воду, бегая то и дело из сеней в горницу.

— Что й ты сёдня, как угорелая, носишси? — начала она осторожно. — Сердце не на месте? Подойди — тко! Сядь! Гляну!

Даринка сначала не поняла, что хочет от нее Вера Григорьевна, но потом, сполоснув в тазе руки, вытерла их краем фартука, прикрыла оконную створку и села рядом на кровать, совсем рядом со старыми часами, сразу под железной цепью с маятником в виде огромной кедровой шишки.

А меж тем Вера Григорьевна охватила лицо Даринки двумя руками и всматривалась ей в глаза, в лоб, в губы, словно читала что — то… Но вот старая женщина отняла ладони и вытерла краем фартука уголки своих губ:

— Слава табе, Господи! — перекрестилась она. — Слава табе! Уж, прости ты меня, Дариночка, грешную! Озаботилась! Уж, делом, подумала: можа кто у ей появилси! А то носишси без продыху, словно вожжа под хвост попала, словно замаливаешь что. Ан вона вижу! Нет! Не мужик это! Передком не думаешь! Вины на табе нетути!

Она встала, прошла немного и снова обернулась:

— Ты плохие мысли — то гони! Человек сам перед собой совесть помнить должен. А за других решать — дело гиблое. Ты на себя смотри, а за других не думай, на всех сил не хватит! Прости ты им, коли обидели. Зло держать — словно сердце зажать! А Господь тебя сохранит, доченька!

И она вышла. А у Даринки словно с плеч груз огромный сняли. И все показалось таким мелким, таким глупым.

«Правда, что это со мной? — подумала она и свободно, легко улыбнулась. — Отставить кисейных барышень и их рефлексию до старости!

Маразмом буду страдать потом!»

И Даринка, скоренько домыв последнее окошко, поскакала лепить пирожки. «А все — таки, какая проницательная у Ивана бабка! Ей бы дознавателем работать!»

— Вера Григорьевна, — спросила Даринка потом, когда они уже раскатывали тесто, — а вы случаем в органах не работали?

— Тфу! Паралич табе рашшаби! Удумала чего! — возмутилась она. — И как такое у голову пришло?

— Да просто Вы наблюдательная очень, — не стала скрывать Горянова, — вот я и предположила, что это у вас профессиональное.

— Ага, профессиональное! — кинула головой Вера Григорьевна. — Вот будет у тебя муж — ебарь, что мой Василий Митрофанович, тогда узнаешь енто самое, профессиональное! Хорошо мой Ванькя по бабам не ходок, а то хлебнула б горюшка с мое! Профессиональное! Тфу ты! Сказанула…

Горянова не удержала и засмеялась:

— А что, Вера Григорьевна, — спросила она потом шепотом, — Василь Митрофанович в этом срамном деле был спец?

Вера Григорьевна словно не услышала. И они с Горяновой в молчании минуту-две лепили пирожки и складывали их на противень.

— Ой, — вдруг потянула женщина и доверительно, с удовольствием наклонилась к Даринке, — мой — то душеньку из меня вымал. Вот оно как было! И ночки одной не помню молодой — то. Всё мне спать не давал! Да ты ж, поди, сама знаешь? Мой Ванькя и статью в няго, и силлишей. Тольки не блядун!

Вот и поговорили! Вот и славно!