Глава 10

Они брели по малолюдному парку, а к ногам стелился пестрый ковер из листьев. Погода портилась: на небе собирались тучи, грозящиеся перерасти в дождь. Синоптики не зря обещали ливень. Собачники спешили по домам, мамы с колясками торопливо шли в сторону выхода. Только Милана со своей спутницей двигались медленно, будто плохая погода волновала их в самую последнюю очередь.

— Знаешь, мне ужасно стыдно за то, как мы с Ирой повели себя из-за наследства, — неожиданно призналась Юлия Максимовна. — Столько нервов потрепали и себе и тебе, а стоило ли оно того? Конечно, нет. Ирка быстро бы все растратила, бизнес прогорел, поскольку я не смогла бы вникнуть во все дела, и все равно бы мы пришли к тому, что имеем сейчас.

Очередной порыв ветра закружил на асфальте листья, и один из них прицепился к куртке Миланы. Она взяла его в руки и начала рассматривать. Большой кленовый лист, пестрый и яркий. Это его последний красивый танец, скоро он засохнет и «уснет», станет природным удобрением. А может, его сожгут. Следующей осенью будут новые листья…

Она пыталась думать о чем угодно, лишь бы не слушать Юлию Максимовну, не воспринимать ее слова всерьез. Зачем ей сейчас эти откровения? Прошлого не вернешь, а будущее… В будущем она не хотела бы иметь с ней никаких дел, как, впрочем, и с Иркой. Так что пусть оставит свои сожаления при себе!

— Я поняла это, когда Лидочка родилась, — добавила Юленька. — Что она — наш крест на всю жизнь. От одной дочки отказались ради собственного благополучия, а теперь отказываемся от всего материального ради другой. Только не лечится этот паралич, сколько ни старайся. Хоть из кожи вон лезь — все бессмысленно. Можно развить только обычную моторику, но и это достижение. Увы, одним нам не справиться…

Не получилось у Миланы проигнорировать ее слова. Задели за живое, когда речь зашла об Анечке, не смогла промолчать. Резко остановилась и посмотрела на Юлию Максимовну:

— Чтобы Вы ни говорили, но никакие слова не помогут Анечке забыть, как потупила с ней мама. Вы не представляете, как трудно было научить ее доверять заново. Доверять, не боясь, что опять плюнут в душу, доверять, зная, что никогда не бросят. Как сложно ей было опять открыть свое сердечко, научиться любить! Вам-то что? Вы все прошлись по ее жизни, оставив грязные следы, но даже на одежде есть пятна, которые никогда не отстираются, а что говорить про человеческую душу! Легко Вам сейчас рассуждать, а если бы у Анечки все сложилось по-другому? Что, если бы мы с Кириллом не смогли ее удочерить? Она так и осталась бы жить в детдоме с огромной дырой в сердце, вышла бы оттуда одинокая, никому не нужная, ожесточилась, обозлилась бы на всех, и что тогда? Что тогда Вы бы сказали?

Юлия Максимовна молчала. В ее глазах блестели слезы, она все порывалась вытереть их платком, но не находила сил. Сейчас, на фоне ярких листьев, она выглядела особенно бледной и худой. Старое пальто бежевого цвета ей совершенно не шло, лишь подчеркивало болезненный вид.

Милана медленно зашагала к выходу, женщина, недолго думая, последовала за ней.

— Мы с Пашей знали, что так и будет, — призналась она спустя некоторое время.

Милана удивленно посмотрела на нее.

— Что именно?

— Знали, что вы удочерите Анечку.

Как гром среди ясного неба. У Миланы даже голова закружилась. Она остановилась и, приложив руки к груди, постаралась выровнять дыхание. Сердце стучало так сильно, словно она только что пробежала марафон.

— Паша же сказал тебе тогда, чтобы ты стала для нее мамой. И он знал, что так и будет. Если бы что-то пошло не так, мы бы ее все равно не оставили, забрали бы…

— Заставили пройти все круги ада, а потом бы забрали, — перефразировала Милана, чувствуя, что снова заводится, — травмированного ребенка…

— У нас не было выбора. Если бы мы сразу забрали ее к себе, она была бы травмирована не меньше!

— Как это? Вы же бабушка и дедушка! Хотите сказать, что в детдоме ей было бы лучше, чем с вами?!

— Не с нами, а рядом с Ирой, — поправила женщина, а Милана опешила от ее слов. Было странно слышать такое утверждение от Юлии Максимовны, уж она-то всегда была на стороне дочери, чего бы та не сотворила. Даже не отговаривала ее от решения сделать аборт, но вовремя подвернувшийся Коля решил Анину судьбу, и сестра все-таки родила. И вот теперь эти слова «она была бы травмирована рядом с Ирой». Она действительно так думает, действительно раскаивается, или это хорошо спланированный спектакль?

— С чего Вы это взяли? — любопытство все-таки победило, и Милана не смогла не спросить.

Юлия Максимовна ответила не сразу. Долго смотрела куда-то в сторону, о чем-то задумавшись. На ее лице попеременно отражались тревога и сомнение, в ней словно боролись два человека: один хотел сказать правду, другой предпочитал и дальше хранить тайну. Наконец она приняла решение.

— У Иры есть психическое заболевание, которое с годами набирает обороты.

— Что за заболевание?

— Биполярное аффективное расстройство[1], — выдала Юлия Максимовна и немного подняла голову, чтобы остановить набегающие на глаза слезы. Милана силилась вспомнить, что слышала об этой болезни, но ничего толкового в голову не приходило. А тем временем мать Ирки продолжала:

— Диагноз поставили не сразу. Знаешь, она была обычным ребенком, как все, никаких отклонений мы тогда не замечали. Плаксивость? Капризы? Так это у многих детей. Да, в подростковом возрасте она устроила нам пару встрясок, ну а с кем не бывает? Период такой. Но со временем начали замечать, что ее постоянно выводят из себя всякие мелочи. Бывает, что энергия в ней так и бьет ключом, ей кажется, что она может горы свернуть, хватается за каждое новое дело, но обычно ни одно не доводит до конца. Как-то набрала кучу кредитов, хотела съездить на Гоа, одна, спонтанно, даже билет купила, оплатила отель! Мы были в шоке, поскандалили, она осталась дома. В итоге деньги просадила, кредиты потом Паша выплачивал… — послышался тяжелый вздох. — Я не могу сказать, что в детстве, в юности она была больной. Чудаковатой, вспыльчивой — да, но не больной. Приступы у нее начались гораздо позже.

Юлия Максимовна остановилась на пару секунд, чтобы перевести дыхание и в очередной раз промокнуть влажные глаза платком. А Милана стояла растерянная, не зная, как реагировать на ее откровенность. Надо ли оно ей, все это выслушивать, вникать, разбираться, может, лучше уйти и забыть? Миссия, как говорится, выполнена, следующая встреча с Борей будет через три месяца. Зачем ей знать больше о той, которую она давно вычеркнула из жизни? И все же любопытство взяло верх, и Милана продолжила растерянно стоять посреди парка, вслушиваясь в дрожащий от волнения голос своей собеседницы.

— Ира и раньше была выдумщицей, а тут придумала: сказала, что ее изнасиловали и она забеременела. Это сейчас я понимаю, что тогда она была в маниакальной фазе и связь с отцом ребенка была хоть и скоропалительной, зато по собственному желанию, и она наврала, так как не хотела признавать, что сделала ошибку; а тогда я приняла ее слова за правду и настаивала, чтобы она пошла в полицию и написала заявление. Но Ира отмахивалась и под разными предлогами сворачивала неприятный разговор. А потом подвернулся Коля, ее первая школьная любовь, он решил, что она беременна от него, сыграли свадьбу, и вся эта история с изнасилованием сошла на нет. Только через много лет она призналась мне, что соврала. Не хотела, чтобы считали ее легкомысленной и шептали за спиной, будто нагуляла ребенка.

— Значит, Аня Коле не родная дочь? — не смогла промолчать Милана. Скорее всего, раз уж Юлия Максимовна знала такие подробности, значит, ей было известно и имя настоящего отца ребенка.

— Не родная, — помолчав, ответила женщина и пристально посмотрела на нее. Так пристально, что Милане стало не по себе, даже мурашки по коже побежали. — Разве Ира тебе ничего не сказала?

— Что именно? — притворилась, будто не понимает, о чем речь.

— Не сказала, кто отец ребенка?

— Нет.

Соврала специально, желая проверить, скажет Юлия Максимовна правду или нет. Мгновение, подобное вечности, та смотрела на нее, не отрываясь, а потом наконец отвела взгляд и вздохнула.

— Ну, это уже неважно, — отмахнулась женщина с напускным равнодушием, — не об этом сейчас речь.

Милана снова удивилась. Выходит, Юлия Максимовна не ставила себе цели разрушить ее брак, и, скорее всего, сейчас предельно искренна и откровенна. Если до этой минуты она слушала неохотно и постоянно думала о том, как бы поскорее отделаться от навязчивой собеседницы и поехать домой, то сейчас жадно ловила каждое ее слово, желая узнать подробности.

— В общем, Ира как-то отошла, расцвела, повеселела, вроде бы все шло нормально, а потом Коля умер. И началось… — Юлия Максимовна всхлипнула. Споткнувшись на ровном месте и едва не упав, она добрела до ближайшей свободной лавочки и буквально рухнула на нее. Милана молча села рядом. — У Иры была глубокая, затяжная депрессия. Она сутками лежала, отказывалась выходить на улицу, считала, что жизнь кончена. Я знаю, что ты в тот момент к ней часто приезжала, следила за Аней, видела, в каком она была состоянии…

— Я и предположить не могла, что это болезнь, — растерянно пробормотала Милана, поведя плечами от холода.

— Болезнь, — подтвердила женщина с горечью. — Она лишь обострила ее тоску. Ну а потом, как только появился просвет, Ира пустилась во все тяжкие. Откуда-то Борьку откопала, заявила, что он — любовь всей ее жизни. Никак не подготовила Аню, сразу его привела домой и заявила, что это ее новый папа. Конечно, Аня не приняла его. Ну и у Иры, видимо, опять началась мания. Решила, что девочка мешает ее личному счастью… О том, что она решила сдать ее в детдом, мы узнали от тебя. Я тогда от злости наговорила тебе гадостей… — Она опустила глаза, будто сожалела. — Потом встретилась с Ирой наедине, она подтвердила, что это правда. Я стала ее отговаривать, но она только смеялась и говорила какой-то бред, мол, Аня там надолго не задержится, у нее уже есть другая мамочка. Она была настолько невменяема, что я поняла, поняла с ужасом, что, наверное, будет лучше, если Аня действительно будет жить в другой семье, иначе у нее начнутся проблемы с психикой.

— Биполярное расстройство передается детям? — перебила Милана.

— По официальным данным, вероятность примерно десять процентов. То есть, очень редко. Но если Аня постоянно будет подвергаться психологическому насилию, продолжать жить в такой нездоровой обстановке, то вероятность заболеть у нее станет выше. Я до сих пор не могу забыть момент: прихожу к ним домой, Коля на работе, Ира лежит в комнате и не хочет существовать, а рядом ползает Аня и плачет… Поэтому и не смогла ей помешать. Понимаешь, — она замялась, — мы с Пашей физически не смогли бы воспитывать Аню. Он постоянно был в разъездах, а я… Честно говоря, я не готова была взять все на себя. Тем более, если бы она осталась жить с нами, все равно видела бы Ирку, страдала, плакала, — Юлия Максимовна начала мять в руках платок. — Самое ужасное, что очень долго Ира не хотела обращаться к психиатру, как-то лечиться. Мне удалось затащить ее на консультацию как раз после того случая, ну, когда я застала ее в депрессии, а ребенок захлебывался слезами. Она согласилась принимать препараты, стала гораздо спокойней, а после смерти Коли сорвалась опять. Приступы не прекратились, с каждым разом они становятся еще более выраженными. Вот вторая беременность тоже не совсем гладко у нее прошла. Иру преследовала мысль, что с ребенком что-то случится. Она постоянно жаловалась, что что-то идет не так, выдумывала себе разные симптомы, хотя на УЗИ все было в порядке, и врачи убеждали, что беременность протекает хорошо. То ли накаркала, то ли почувствовала что-то, кто знает, но ее страхи сбылись. Я узнала потом, что, когда Лида родилась, она не закричала. Врачи суетились, готовили реанимацию. Наша девочка весила меньше двух килограммов! Только когда вес набрала до трех, ее наконец-то выписали. И почти сразу поставили целую кучу диагнозов: ДЦП, косоглазие, задержка психо-моторного развития. — Юлия Максимовна высморкалась в платок. — Лидочка практически парализована. Я не знаю, за что… — ее голос сорвался. Зажмурившись и закусив губу, она наконец смогла продолжить: — Нет, я знаю, за что: это напоминание о том, что мы не всесильны. Творили, что хотели, а теперь…

Женщина снова прервалась. Сунув платок в карман, начала размазывать бегущие по щекам слезы руками. Так они просидели в тишине несколько минут. Парк совсем опустел. Лишь ветер по-прежнему гонял пожухлую листву, а по небу неслись серые тучи.

— Паша, кстати, так и не смог себя простить за трусость, все время плохо спал, не находил покоя… — задумчиво протянула Юлия Максимовна, подвернув воротник. — Так и есть на самом деле: мы просто струсили, переложили ответственность на тебя. Пока мучились угрызениями совести, узнали, что ты начала оформлять документы. Естественно, уже не стали ничего менять.

Ветер хлестнул ее по лицу, растрепал волосы, но Юлия Максимовна даже не шелохнулась, не попыталась убрать упавшие на лоб пряди. Продолжала с горечью говорить:

— Знаешь, я очень долго запрещала себе привязываться к Ане, смотрела на нее и думала, как мучилась моя доченька, сколько вынесла, чтобы сохранить ребенка, родить… Внутренне не принимала внучку. О том, что Ира соврала, я узнала уже после разбирательств в суде. Это перевернуло мой мир. В один момент. Заставило пересмотреть очень многое, устыдиться, пожалеть, только уже поздно… Аня никогда меня не простит.

Только она это сказала — пустился ливень. Да такой сильный, что стоял сплошной стеной, а порывистый ветер ломал ветви деревьев. Не сговариваясь, они бросились к выходу, с трудом разбирая дорогу. Но не пробежав и метра, Юлия Максимовна споткнулась и упала на грязный асфальт, только подняться уже не смогла — то ли силы иссякли из-за переживаний, то ли яростная погода не давала этого сделать. Каким-то чудом обернувшись и поняв, что случилось, Милана вернулась, протянула ей руку. Вела ее, не отпуская холодной ладони, до самой машины. Юркнув в салон, она сразу же включила печку и сняла мокрую куртку. Юлия Максимовна сидела, вжавшись в спинку кресла, и мелко дрожала. Ее взгляд был направлен на лобовое стекло, по которому бесконечными струйками бежала вода. По ее щекам тоже текли дорожки, однако это были слезы.

— Снимите пальто, оно же мокрое, — попросила Милана.

Никакой реакции. Женщина по-прежнему смотрела в окно и шмыгала носом, даже не пытаясь по обыкновению вытереть слезы платком. Хотя, наверное, тот тоже был мокрым насквозь.

— Снимите, а то заболеете, — все еще пыталась вразумить ее. — Сейчас будет тепло, согреетесь.

И снова ледяное молчание. Она выглядела совершенно несчастной. Слезы катились по щекам, не переставая, мокрые волосы спутались и лезли ей в глаза, но она не замечала, только всхлипывала и тяжело дышала.

Так они просидели некоторое время. Как только ветер поутих, а ливень превратился в мелкий дождь и видимость улучшилась, Милана завела мотор. В салоне было достаточно тепло, она быстро согрелась и уже не ощущала озноба. Юлия Максимовна, наоборот, продолжала дрожать и вжиматься в сиденье. Бросив на нее мимолетный взгляд, Милана вздохнула и нажала на газ. Не высадишь же ее в таком состоянии! Придется везти домой. Благо, она еще помнила адрес.

Лишь когда остановились на первом светофоре, женщина наконец заговорила:

— Мне больно видеть, как Иркина жизнь летит под откос. Если бы Коля был жив, возможно, он повлиял бы на нее и она продолжила лечение, а так… Все только ухудшается.

— А как же Боря?..

— Он говорит — все без толку! Она не слушает.

— А Лидочка? Разве семья — не стимул бороться?

Юлия Максимовна пристально на нее посмотрела, словно задумавшись, потом перевела взгляд и кивнула:

— Так и есть, но не для нее. Она кричит, что больной ребенок — слишком тяжелая для нее ноша. Не радость, а наказание. Считает, что нет смысла лечить Лиду, хуже того — уже поставила крест на дочери! Постоянная агрессия на врачей. Не идет к психиатру, не принимает таблеток, не хочет ложиться в стационар! Если бы она выполняла все предписания, как-то взяла себя в руки и объединила усилия с Борей, ей было бы гораздо легче! Она этого не понимает… Утверждает, что у нее все хорошо, все прекрасно и замечательно, не осознает или отказывается верить, что больна. Не переубедишь, не достучишься.

Загорелся зеленый, и они поехали дальше. Милана смотрела на влажную от дождя полосу дороги и недоумевала, зачем Юлия Максимовна ей все это рассказывает? Ей никогда не было места в новой семье отца, даже с Иркой подгадывала встречу так, чтобы не пересекаться с ее матерью, потому что та всегда всем своим видом демонстрировала неприязнь. А теперь вдруг такие откровения! Зачем открывает душу перед врагом? Или она больше ее таковой не считает? А ведь до сегодняшнего момента Милана оставалась для Юленьки персоной нон грата.

Сейчас, поглядывая на попутчицу, она вдруг поняла, что совершенно ее не знает: какая она в жизни, как относится к окружающим? Знает только, что плохого она сделала. Когда-то Юлия Максимовна увела чужого мужа из семьи и приложила все усилия для того, чтобы оборвать его связь с родными. А еще она позволила отдать внучку в детдом и даже не попыталась уберечь малышку. Несколько жизней сломала, но есть еще одна — Лидина. Воистину девочка послана ей для покаяния и исправления ошибок. По крайней мере, Милане хотелось в это верить. Верить в то, что некоторые люди способны переосмыслить свою жизнь и стать чуточку лучше.

А Юлия Максимовна, словно прочитав ее мысли, продолжала:

— Я наделала кучу ошибок, а теперь расплачиваюсь и не имею права думать о себе. Всю жизнь только себя любила — и что? Жизнь прошла, какая-то пустая, нелепая, вспоминаю себя на курортах, в салонах красоты, магазинах, а больше и нечего вспомнить… Никому от моих походов и путешествий легче не стало. Я ничего не приобрела, только продолжаю терять. Пашу, Аню, Иру… Если бы ни Боря, то, может, и Лиду потеряла бы безвозвратно…

Она смахнула слезы мокрым рукавом и, прокашлявшись, открыла дверцу. Сырой воздух мгновенно забрался внутрь, в салоне сразу стало неуютно и холодно.

— Я знаю, что поступила мерзко, — охрипшим голосом сказала Юлия Максимовна. — Но, может, ты разрешишь мне… встретиться с Аней? Все объяснить…

Милана отрицательно замотала головой.

— Она ведь взрослая уже, я видела фотографии у тебя на странице… Дай хотя бы объяснить все…

— Нет, — коротко и непреклонно.

— Неужели я больше никогда ее не увижу? Мою внучку?

— Внучку? — горько усмехнулась. — Поздно Вы спохватились.

— Ты режешь меня без ножа, Милана! Я прошу всего об одной встрече! Она поймет, я уверена…

— Нет. Хватит с нее прошлой травмы, — жестко прервала Милана. — И так еле отошла. Такое не забывается: какая бы мать ни была, она — мать. Ира ее родила, нянчилась с ней, растила какое-то время, а потом выбросила из жизни, как старую сумку. Болезнь не оправдание. Пусть лечится, работает над собой, занимается новой семьей. А в нашу больше не лезьте. Хватит!

Может, это прозвучало холодно и жестоко, но иначе не могла. Когда дело касалось Ани и ее душевного спокойствия, Милана враз превращалась в безжалостную тигрицу, готовую наброситься на любого, кто хочет навредить ее детенышу. И хоть в душе их уже простила — и сестру и ее мать, — все же к ребенку подпустить была не готова. И вряд ли когда-нибудь будет. Если только Аня сама захочет, но это вряд ли, уж точно не в ближайшее время.

Юлия Максимовна прерывисто вздохнула и, больше ничего не сказав, вышла из машины. Сейчас она больше напоминала старуху, а не зрелую женщину. С опущенными плечами и головой, какая-то сгорбленная, она еле переставляла ноги. Шаркая и без конца останавливаясь, женщина шла до подъезда — жалких полтора метра — около пяти минут. Все это время Милана следила за ней из окна автомобиля, не решаясь уехать. Боялась: вдруг грохнется на асфальт, а помочь будет некому. Но обошлось. Как только закрылась подъездная дверь, Милана выдохнула и плавно нажала на педаль газа. Наконец-то можно спокойно ехать в Москву.