Глава 30

Возвращаюсь в отель, когда на город опускается ночь, и застываю в дверях, наблюдая Лану около стойки администраторов. Активно жестикулирует, что-то объясняя собравшемуся вокруг неё персоналу.

Не могу отвести от неё взгляда, словно заворожённый ловлю каждую эмоцию, каждый взмах ресниц и улыбку. Тонкая, грациозная, с плавными движениями и блеском в глазах. Выразительный взгляд, который заставляет меня подчиняться, падая перед ней на колени; чуть вздёрнутый носик, который Лана смешно морщит, когда недовольство берёт верх; пухлые губы цвета вишни ‒ спелые и сочные, от которых можно сойти с ума. Раньше я думал, что она пользуется помадой, которая придаёт спелости её ротику, но нет ‒ это природный оттенок. Медленно сканирую стройную фигуру, мысленно очерчивая каждый изгиб желанного тела, каждый дюйм молочной кожи, практически ощущая на кончиках пальцев мягкость и податливость.

Лана не просто мне нравится ‒ она опьяняет. Но она не моя ‒ не полностью, лишь частично. Её тело с лёгкостью отзывается, а эмоции обрушиваются градом, когда возбуждённая и страстная женщина отдаётся подо мной, но душа по-прежнему закрыта на тысячу замков, а чёртов ключ покоится в месте, о котором я, возможно, никогда не узнаю. Я хочу её всю ‒ почти неосуществимо, запретно, не для меня. Боится поверить? Впустить меня в своё сердце? Возможно. Вот только я, вероятно, боюсь больше, чем она, опасаясь предательства и нового разочарования.

Но даже это не останавливает меня в попытках приручить Вишенку. Гори всё адовым пламенем, если я рядом с ней хочу дышать и радоваться каждому новому дню. Наполняет смыслом ту пустоту, что изъедала целый год, пока я ковырялся в причинах ухода Ольга, анализируя снова и снова, на каком именно отрезке нашего с ней пути допустил непоправимую ошибку.

Анализ бессмысленен, если в какой-то заведомо известной точке на карте судьбы, один человек, посмотрев в глаза другого, просто тонет и не способен сопротивляться тому щелчку, который вызывает разряд. Меня щёлкает каждый раз, когда я прикасаюсь к Вишенке: почти осязаемые, точечные разряды отдаются вибрацией на кончиках пальцев, проходя тонкой нитью под кожей. Сейчас я больше понимаю Ольгу, которая сорвалась в никуда, в попытках догнать Лёшеньку и оказаться рядом с ним. Я в той же позиции догоняющего: ноги заплетаются, путь запутан во мраке, но вдали улавливаю отчётливый образ Ланы, отражающийся светом в душе.

Если бы она только знала, насколько необходима, могла прочувствовать хоть толику того, что чувствую я. Моя немногословность и закрытость играет против меня же, когда язык немеет, а слова теряются в глубине карих глаз. Если бы я был способен сказать больше, открывшись первым и подтолкнуть Вишенку к более решительным действиям, сейчас не пускал бы слюни, облизывая её взглядом.

Лана отходит, оставляя сотрудников обсуждать сказанное и направляется к своему кабинету, так и не заметив меня. Следую за ней, небрежно роняя приветствие персоналу, который провожает меня ехидными улыбками. Мне плевать, что они думают и как оценивают нового хозяина. К косым взглядам отношусь равнодушно, не считаясь с мнением малознакомых людей.

Быстро перебирает ножками, оставляя звонкий стук каблучков на мраморе. В паре шагов от двери, бумаги вылетают, рассыпаясь по полу и она нагибается, чтобы их собрать. Готов рычать, потому что шикарная задница чуть покачивается, а я оглядываюсь по сторонам, убеждаясь, что кроме меня никто не пялится на мою Вишенку. И вот, когда последний лист оказывается у неё в руках, Лана исчезает за дверью кабинета.

Вхожу следом и, оказавшись за спиной, прижимаю к себе:

‒ Не смей больше так наклоняться посреди коридора отеля, где каждый может рассмотреть то, что не предназначено для всеобщего обозрения. Смотреть могу только я, ‒ опускаю ладонь на упругую попку, слегка сжимая.

‒ Ревнуешь?

‒ Ты знаешь ответ, ‒ прокладываю дорожку из поцелуев на шее.

‒ Нет повода для ревности, ‒ разворачивается, а сталкиваясь со мной взглядами, рвано выдыхает: ‒ Ох, у тебя такой взгляд…

‒ Какой?

‒ Голодный.

‒ Так и есть, ‒ подтверждаю догадку Ланы.

‒ Каждый вечер мы едем к тебе, занимаемся сексом и засыпаем в одной постели. Да и утро у нас начинается не с кофе. Мало секса?

‒ Мало тебя, ‒ подхватываю руку и целую каждый пальчик, прикладываясь губами к ладошке, не разрывая зрительный контакт.

‒ Прекрати так смотреть…

‒ Как?

‒ Так… больно… ‒ шепчет. Не понимаю, о чём говорит Лана и застываю в ожидании разъяснений. ‒ Твоё показное спокойствие обманчиво, на самом деле внутри, ‒ прикладывает ладонь к моей груди, ‒ бушует яростный ураган. Чем тише ты говоришь, тем громче внутренний рык. ‒ В груди мучительно щемит, когда я понимаю, что Лана всё замечает, улавливая каждый виток в моём настроении. Был уверен, что она равнодушно смотрит сквозь меня, пропуская всё мимо, но нет ‒ Вишенка присматривается.

‒ Поехали? Я действительно голоден. ‒ Притягиваю Лану, вжимаю в свой пах, чтобы она поняла, что голод придётся утолять ни один раз. ‒ Или я могу приступить к основному блюду прямо здесь, ‒ прикусываю нижнюю губу девушки, оттягивая и посасывая. Реакция не заставляет себя ждать, и вот уже её руки оплетают мою шею.

‒ Не здесь, ‒ успевает прошептать мне в рот. ‒ Поехали в…

‒ Лан, я бумажки принесла, ‒ дверь отворяется и входит Света, нарушая наше уединение. ‒ Извините…

Лана резко отстраняется, поправляя волосы. Словно воришка, которого поймали с поличным. Светлана в курсе наших взаимоотношений, а реакция Вишенки напрягает. Стесняется меня?

‒ Ничего страшного. Спасибо, что принесла.

‒ Уже уезжаете?

‒ Да, ‒ отвечаю за Лану, ‒ домой.

‒ Приятного вечера, ‒ подмигивает Вишенке, оставляя нас.

Уже в машине Лана делится новостями в отеле, с энтузиазмом рассказывая о новых постояльцах и старых проблемах. Этот отель вызывает в ней такое количество эмоций, что я, глядя на неё, решаю окончательно отказаться от продажи дела отца. Отдам ей желанную игрушку. Чем бы любимая женщина не тешилась, главное, чтобы была счастлива.

‒ Ты ужинал? Хочешь я что-нибудь приготовлю? ‒ предлагает Лана.

‒ Хочу. Но не заставляю, можем сделать заказ в ресторане

‒ Нет. Я сама. ‒ Идёт на кухню, с энтузиазмом рассматривая, что имеется в холодильнике.

Не трогаю и не перечу, радуясь, что Вишенка проявляет инициативу. К совместным завтракам мы привыкли, а вот ужинаем в разное время. Принимаю душ, а когда выхожу, до меня доносятся обрывки телефонного разговора.

‒ Миш, я уже говорила с Кретовым ‒ деньги он брать отказывается. Продажа квартиры ничего не решит. ‒ Тишина, и я отчётливо слышу крик пацана в трубку. ‒ Миша… ‒ Видимо, он снова перебивает сестру. ‒ Ты должен научиться самостоятельно решать возникающие проблемы. Я не всегда буду рядом. ‒ Пауза. ‒ Нет, со мной жить ты не будешь. Даже не надейся. Я хочу свой дом и свою семью, а ты со временем создашь собственную. ‒ Миша! ‒ Кричит. ‒ Почему ты меня никогда не слушаешь? Миша! ‒ Слышу, как Лана бросает телефон на стол, и выхожу из своего временного укрытия.

Стоит спиной ко мне. Ни единого звука, но замечаю, как трясутся тонкие плечики, наконец улавливая еле слышный всхлип. Плачет. Чёртов братец, как обычно вылил на неё тонну дерьма и бросил трубку. Боюсь подойти. Ступор и непонимание, что делать с женщиной в слезах.

‒ Лана, ‒ обнимаю, прижимая к себе.

‒ Не надо, ‒ попытка оттолкнуть. ‒ Всё в порядке.

‒ Не в порядке, ‒ сжимаю ещё крепче, и Вишенка начинает рыдать в голос.

Медленно двигаюсь вместе с ней к дивану, не чувствуя сопротивления, а когда присаживаюсь и указываю Лане на место рядом, она неожиданно забирается ко мне на колени, свернувшись калачиком. Прижимается, уткнувшись лицом в мою грудь и часто всхлипывает. Терпеливо позволяю выпустить первый поток эмоций, лишь поглаживая по волосам.

‒ Я так от него устала… ‒ бормочет между всхлипами, а я понимаю, что Миша является причиной слёз Ланы не впервые.

‒ Расскажешь, как вы остались одни? ‒ решаюсь задать вопрос, который оставался без ответа долгий месяц.

‒ Родители погибли в аварии девять лет назад. Нас отправили в детский дом, в связи с отсутствием родственников. Нет, родня была, тётка в Саранске, но она нас брать отказалась. Через пять месяцев мне исполнилось восемнадцать, и я вернулась в родительскую квартиру. Хотела забрать Мишу, но органы опеки потребовали доказательства, что я способна обеспечить не только себя, но и двенадцатилетнего ребёнка. И вот тут возникла проблема: я только-только закончила школу, не имела профессионального образования и стажа работы, ‒ Лана наконец поднимает заплаканное лицо, вытирая ладошками слёзы. ‒ Не помню, как попала в «Дэсэо», просто шла мимо и решила узнать, не требуется ли горничные или прачки. Меня принял Марк Захарович, выслушал мою историю и дал работу. Я всему училась с нуля. Меня приставили к девочкам-горничным: смотреть, учиться, спрашивать. Я два года работала, как проклятая: брала дополнительные смены, заменяла девочек в случае необходимости, подменяла всех, кто уходил на больничный или отпрашивался. А потом меня повысили, сделав администратором. Я стала получать больше, а когда Марк Захарович написал на меня характеристику и лично присутствовал на слушании по вопросу опеки, Мишу наконец-то мне отдали. Смены были посуточными, но я работала всегда только днём, потому что обязательным условием являлось нахождение с ребёнком в ночное время. Я была на седьмом небе от счастья, когда брат по прошествии двух лет был рядом…

‒ Но радость была недолгой? Верно?

‒ Миша закатывал истерики, рассказывая, как тяжело было в детском доме, и сколько лишений и обид он перенёс. Винил меня во всём, и даже в смерти родителей. Мне достался четырнадцатилетний подросток, и я не знала, что с ним делать… ‒ По щекам Ланы снова сбегают слезинки. Прижимаю свою Вишенку, убаюкивая. ‒ Он был неуправляемым, делал всё, что заблагорассудится, не обращая внимания на мои требования. Каждый день начинался со скандала и заканчивался им же. Тема одна ‒ детский дом. А потом я пошла к директору этого дома, и Маргарита Евгеньевна рассказала, что Миша не такой уж пай-мальчик, каким желает казаться. Все эти два года именно мой брат был организатором всех шалостей и пакостей, собрав вокруг себя приличную компашку таких же неуправляемых, как и он сам. Вот только среди них он был самым хитрым, и в момент, когда их замысел раскрывали, и должно было последовать заслуженное наказание, Миша мастерски переводил стрелки на кого-то из «банды». Он ни разу не понёс наказания ‒ страдали другие. Когда я предъявила ему рассказ директора, он немного поутих, прикусив язык, но ненадолго. Дальше ‒ больше. Связался с плохой компанией: пропускал школу, сбегал по ночам из дома, ввязывался в неприятности. Стабильно пару раз в неделю мне звонили из полиции, столько же из больницы: мелкие кражи, драки, порча чужого имущества, распитие спиртных напитков. Я не могла находиться с ним круглосуточно, нужно было работать, чтобы обеспечивать нас обоих.

Замолкает, закрыв глаза. Не тороплю Лану, ожидая продолжения рассказа. Это не вся история, и отчего-то уверен, что приключения Миши только начинаются, а проблемы Ланы тем более. Вопрос: Миша научился так изворачиваться в детском доме, или же всегда был таким? Ясно одно ‒ последние девять лет он вертит сестрой, как пожелает.

‒ Что было потом?

‒ Мише исполнилось восемнадцать и его забрали в армию. Лис, это был самый спокойный год в моей жизни, ‒ блаженно прикрывает глаза, улыбаясь. ‒ Я наконец-то нашла время на себя: возобновила отношения с друзьями, ходила в кафе, даже в опере успела побывать, представляешь? Марк Захарович назначил меня на должность управляющего, и я наслаждалась своей новым делом. Спокойно приходила с работы, готовила ужин, спала крепко. Этот год пролетел слишком быстро… А потом Миша вернулся. Я надеялась, что он повзрослел, возмужал, стал уравновешенным…

‒ Но всё осталось по-прежнему?

‒ Нет, ‒ качает головой, ‒ стало ещё хуже. Теперь взрослому мальчику требовались взрослые развлечения, на которые, как ты понимаешь, денег у него не было.

‒ Он просил у тебя?

‒ Постоянно. Каждый день с протянутой рукой возле дверей отеля. Света даже в шутку назвала его попрошайкой… Я обижалась, но по факту ‒ в чём она не права?

‒ К сожалению, права, Вишенка.

‒ И, если я была уверена, что самое страшное произошло в подростковом возрасте, то ошибалась. Как же я ошибалась, Лис! Несколько раз гасила карточные долги, когда Миша вдруг возомнил себя великим картёжником; оплачивала разбитые автомобили, за руль которых он садился по принципу «я просто покататься»; забирала из больницы после избиений и попоек; вытаскивала из полиции и ещё много-много всего. Но вершиной этой гигантской пирамиды проблем, стал разбитый автомобиль за двадцать миллионов… ‒ замолкает, прижавшись к моей груди. Уже не плачет, лишь стирая мокрые дорожки с лица.

Мой стойкий оловянный солдатик. Такая хрупкая, нежная, ранимая, но одновременно с этим непоколебимая, упорная, непреклонная. Восхищаюсь той, что так уверенно держала оборону, не позволяя проникнуть в свой маленький мир, который она с таким трудом построила.

‒ Миша всегда был таким эгоистом?

‒ Не знаю, ‒ пожимает плечами, ‒ наверное. Родился недоношенным, слабым. В детстве постоянно болел, и часто мы с отцом оставались вдвоём, пока мама в очередной раз находилась с Мишей в больнице. Она была им полностью поглощена, ни на секунду не выпуская из вида. Сначала я ревновала, желая заполучить внимание мамы, а потом папа объяснил, что Мише забота нужна больше. Как думаешь, если бы они были живы, брат вёл бы себя точно так же?

‒ Возможно нет, потому как отец одёргивал бы его на правах старшего, но со временем сущность Миши всё равно бы проявилась. И все его «хочу» были бы адресованы родителям. Успокоилась?

‒ Почти, ‒ кивает. ‒ Знаешь, я так от него устала ‒ невыносимо. Понимаю, что Миша единственный родной мне человек на этой земле, но я всё время живу в ожидании подвоха, подножки, очередной проблемы, которую придётся решать мне. Я перестала ему верить: каждое слово в итоге оказывается ложью, каждое обещание пустое, каждый поступок исключительно в его интересах. Иногда мне кажется, что мы и не родные вовсе, словно я посторонний человек, который иногда выгоден для него. Всё. И сейчас, когда Миша завален работой в твоём салоне и воет от её количества, мне его не жалко. Совсем. Он звонит, а я не могу себя заставить ответить, потому что знаю ‒ кроме обвинений и претензий ничего нового не услышу. Мне должно быть стыдно, да?

‒ Нет, Лана, не должно. Миша уже большой мальчик, который должен научиться жить самостоятельно. Наступит момент, когда он создаст свою семью, если, конечно, сможет полюбить кого-то больше, чем себя.

‒ А он ведь уверен, что всегда будет жить со мной, ‒ хмыкает, и я вспоминаю, что Лана говорила полчаса назад Мише. ‒ Один раз он уже разрушил мои отношения, считает, что и впредь получится.

‒ Предполагаю, с блондином?

‒ Да.

‒ Расскажешь?

‒ Ты действительно хочешь знать? ‒ Вскидывает взгляд, настороженно заглядывая в глаза.

‒ Да.

‒ Познакомились в отеле. Игнат работал доставщиком в фирме, которая поставляет нам матрасы. Через несколько месяцев стали жить вместе. Миша, подобному дикому зверьку, отчаянно отвоёвывал свою территорию, вступая с новым соседом в конфликты по поводу и без. Квартира превратилась в поле битвы, которая никогда не заканчивалась. Я совершила ошибку, встав на сторону брата, когда нужно было позволить Игнату поставить его на место. Отношения закончились без ссор и обид, он просто ушёл.

‒ А дети? ‒ Лана вздрагивает, как от удара током.

‒ Что дети?.. ‒ шепчет.

‒ Детей с блондином не планировали?

Отворачивается, пряча глаза. Непонятная реакция, которую я уловил несколько дней назад, когда спросил её, задумывалась ли она о ребёнке. Что-то едва заметное, острое, болезненное тенью проскользнуло на лице Ланы, оставив неприятное воспоминание во мне. Сейчас, когда она сжалась в моих руках, понимаю, что мой вопрос возможно останется без ответа. Но другого случая достучаться не будет.

‒ Расскажи, ‒ прошу ‒ мягко, с опаской, что оттолкнёт.

‒ Лис, я была вместе с родителями, когда они разбились. ‒ Одно предложение, а мой пульс за секунду разгоняется до сумасшедшего. ‒ На заднем сидении. Пристёгнута. Удар пришёлся в сторону водителя. Машину отбросило в сторону, впечатав в отбойник. Папа умер на месте. Мама ещё сутки прожила в больнице. У меня перелом правой руки, ключицы, сотрясение мозга и внутренние повреждения. Мне сделали операцию, и я… ‒ осекается, поджав губы.

‒ Ну?

‒ Это слишком личное, Лис.

‒ Мне ты можешь рассказать всё, ‒ заключаю её лицо в ладони, зафиксировав перед собой.

‒ Мне удалили один яичник, да и со вторым не всё идеально, ‒ выдаёт скороговоркой. ‒ Мои шансы забеременеть пятьдесят на пятьдесят, а, возможно, и того меньше. Регина меня уверяла, что сейчас есть множество способов справиться с этой проблемой, нужно лишь время, терпение и желание.

‒ А блондин ждать не захотел. Я правильно понимаю? ‒ Лана согласно кивает. ‒ Я терпелив, Вишенка.

‒ О, да, терпения тебе не занимать, Елисей Маркович! ‒ улыбается, но тут же становится серьёзной. ‒ Ты правда готов ждать, сколько потребуется?

‒ Я решу любые проблемы. Только впусти в свою жизнь, перестань отталкивать и бежать. Я не требую сдаться, желаю лишь стать широкой спиной, за которой ты всегда можешь укрыться.

Её глаза блестят от подступающих слёз. Бродит взглядом по моему лицу, часто дышит. А я, будто приговорённый, ожидаю вердикта, который прямо сейчас вынесет моя несносная Вишенка. Так близко, как сейчас, я никогда не был, и, если Лана вновь закроется, отдалится, мне уже не вернуться в её маленький мир.

Жду слов, но взамен получаю поцелуй ‒ глубокий, сладкий, ‒ будто душу из меня выпивает, вытягивая без остатка, но отдаёт взамен себя. По телу скользит обжигающий жар, пробираясь под кожей и опаляя сердце. Зарываюсь пятернёй в длинные волосы, притягиваю ещё ближе, чтобы не ускользнула, позволила насытиться. Погружаюсь в забытьи, сосредоточенный на Лане, но на краю сознания всё же плавает мысль, которую я озвучил сегодня Артуру.

‒ У тебя есть загранпаспорт? ‒ спрашиваю, с трудом оторвавшись от сочных губ.

‒ Да.

‒ Через неделю мы летим в Испанию.

‒ Мы? ‒ глаза Ланы расширяются.

‒ Я, ты, Алла и Ольга. Ты ведь знаешь мою историю, Регина рассказала, ‒ кивает. ‒ Алла хочет провести время вместе, но оставить тебя на две недели я не готов. В твоей хорошенькой головке могут зародиться ненужные подозрения. Если ты планировала найти подходящий повод, чтобы разорвать наши договорённости, спешу разочаровать ‒ ты от меня не избавишься.

‒ Твоя дочь меня не примет.

‒ Нового мужчину своей матери она приняла без проблем. Сложности мне не страшны. Вы в любом случае познакомитесь, сейчас или позже, не имеет значения. Мою мать ты знаешь, Марита тебе обязательно понравится.

‒ Лис, я не знаю…

‒ Просто скажи «да».

‒ Да.

‒ Если с этим решили, ‒ поднимаюсь, удерживая Лану на руках, ‒ переместимся в спальню.

‒ Зачем?

‒ Утолить мой голод и использовать наш шанс.