Глава 22. Небо в алмазах

Меня буквально подбрасывает от прикосновения его горячего рта. Поцелуй отдается в теле взрывной волной немыслимого эквивалента.

Платон касается моих губ поочередно, то верхней, то нижней. Без напора. Пробует мой рот, как неизвестное блюдо. Словно не уверен стоит ли продолжать или может все стоит прекратить прямо сейчас.

А потом вдруг отстраняется.

На его лице смятение, но, уверена, в моих глазах шока еще больше — ведь он впервые поцеловал меня, потому что захотел.

МЕНЯ!!

Вот почему я не ответила на его поцелуй и вот откуда его неуверенность.

Я до сих пор стою, не дыша, не шевелясь, не моргая, и, кажется, мой пульс так и не возобновился. Я даже дышать боюсь, не веря в реальность происходящего.

Платон делает шаг назад.

Он уверен, что снова ошибся. Или что ему показалось.

Его зрачки расширяются, когда я обвиваю его шею рукой и прижимаюсь к его груди своей.

— Я растерялась… — шепчу ему в губы. — Продолжай…

Губами чувствую, как он улыбается.

Второй поцелуй подобен шторму. Платон впивается в мой рот сильным поцелуем, требует раскрыться, подчиниться. Что я с радостью делаю, и он тут же завладевает моим языком.

Не прерывая поцелуя, он тянет меня за собой, к выходу из кухни. Но до спальни не доходит, вжимает в стену коридора сразу за поворотом. Так, чтобы Егора не было видно, но нам было его слышно.

В сердцах я смеюсь с того, что он даже сейчас о нем не забывает. И что нянька из меня вышла так себе. Платон справился куда лучше меня.

Другие мысли в голове не удерживаются.

Платон осыпает поцелуями мое лицо, а после опять возвращается к губам. Углубляет поцелуй, сплетая наши с ним языки. Я стону ему в рот из-за откровенных движений его тела, вжимаюсь грудью в его, желая чувствовать его каждой своей клеткой.

Соски покалывает от возбуждения, и я ртом хватаю воздух, когда его рот опускается ниже, с моих губ на шею, потом на ключицы. Он прикусывает кожу зубами, а после срывает с моих плеч халат.

Прохладный воздух скользит по коже, но недолго. От жара в глазах Платона, когда он смотрит на мою грудь, меня ведет, как от резкого подъема температуры. Голова плывет, ноги слабеют.

Я выгибаюсь под его взглядом, предлагая ему себя. Я умру, если он меня сейчас не коснется или остановится.

— Не пожалеешь? — вдруг возвращает мне мой же вопрос Платон.

Сейчас в его глазах нет зелени, сплошная горячая тьма, в которой плещется даже не желание, а первостепенная потребность обладать. Взять. Сделать своей.

— Словами, — напоминает мне после того, как я качнула головой.

— Не пожалею.

Он опять с усилием воли отрывает взгляд от моей груди и возвращает к моему лицу.

— Я не могу держаться в стороне от тебя. Пытался, но не могу. А что будет дальше… Я не знаю. Загадывать не хочу. Обещать сейчас, под действием других желаний, чего-то, что потом я выполнить не смогу, тоже не буду. Попробуем пока быть вместе, а дальше посмотрим…

Почему я чувствую такую пустоту внутри, разве не этого я хотела? Он сдается, я победила. На время я получу его себе, разве я могла мечтать о большем?

Платон честен и сейчас может дать мне только свое «пока». Как долго будут длиться эти четыре буквы? Если перевести каждую в единицы времени, то сколько это будет в секундах, минутах, часах или днях?

Он ждет моего ответа, но делает это по-своему.

Наклонившись, обводит языком сосок, не отрывая, впрочем, от меня своего дьявольского взгляда. Дрожь прокатывается по телу, и я выгибаюсь, упираясь затылком в стену.

Нечестная игра, но у меня ведь тоже есть тайны.

Тяжело дыша, Платон продолжает:

— Если ты хочешь что-то сказать мне, то сделай это, пожалуйста, словами. Никаких домыслов, выводов, «это и так понятно», «это же разумеется», «мог бы и догадаться». Я ненавижу такие обороты и не хочу ни о чем догадываться. Если тебя что-то надо, не устраивает, ты приходишь и говоришь об этом, ясно?

Киваю.

Это очень взрослая, правильная позиция. Жаль, что я до нее еще не доросла.

Платону, в отличие от меня, хватает выдержки. Он словно составляет контракт наших отношений. Будущих? Временных? Единоразовых?

Пока не понятно.

Тело сгорает в сильнейшем желании, голая грудь подрагивает от гулких ударов сердца, а пульсация ниже живота сводит с ума.

— Пожалуйста… — выдыхаю. — Пожалуйста…

— Словами, Лея, — с кривой ухмылкой шепчет он, цепляя губами мои губы. — Именно об этом я тебя и прошу.

Дразнится, как будто мало было дразнилок до этого. Тянет мои губы на себя, а я ловлю языком его рот, но не могу дотянуться.

Всхлипываю, когда он пальцами касается груди. Обводит ареолу, щипает сосок, внимательно наблюдая за моей реакцией.

— Я хочу тебя…

— Меня?

— Тебя.

Самодовольный ты козел…

— Только тебя…

Чтоб тебе пусто было.

Он развязывает пояс моего халата, и тот бесшумно оседает на пол. Платон оглядывает меня с лихорадочным блеском и кривой довольной ухмылкой. А потом снова возвращается к поцелуям.

Хватаюсь за его плечи, скребу ногтями ткань. Сама тянусь к его брюкам. Сжимаю пальцами выпирающий бугор, и Платон снова смотрит на меня.

В темных от желания глазах знакомое мне изумление. Как будто я, Лея Розенберг, не должна или не могу вызывать в его теле такое желание, но вызываю, и пусть он сдался этим чувствам, не перестает им удивляться.

А еще в его глазах плещется жажда — когда я очерчиваю пальцами его член, его взгляд фокусируется только на моих губах и то, как я облизываю их.

Платон быстро справляется со своим ремнем и бельем сам. Затем подхватывает меня за бедра и приподнимает. Спиной я упираюсь в стену. На мне все еще трусики, но их он только отводит в сторону и после опускает меня на себя.

Разом.

Насаживая на всю свою длину.

Я ахаю и на миг слепну от остроты ощущений. Инстинктивно хочу сжать бедра, но не выходит. Платон шире разводит мои ноги, и мне остается только обхватить его бедрами, скрестив лодыжки у него на талии. Платон принимается двигаться.

Очень быстро.

Без подготовки.

Без церемоний.

Даже без защиты.

Берет то, что принадлежит ему одному, и дарит мне те ощущения, в которых я так остро нуждалась. От всех порочных звуков, что издает мое изнывающее тело, хочется сгореть со стыда, но долго фокусироваться на деталях не выходит.

Платон накрывает мой рот своим и вторит языком движениям бедер.

Я перестаю существовать.

Растворяюсь в его запахе, движениях, ощущениях, в нарастающей потребности, в его тяжелом теле, которым он вдавливает меня в стену.

Если это и есть его «пока», то я точно не прогадала. Если все наше с ним «пока» будет длиться именно так, то я заранее на все согласна. Он лучшее, что случалось со мной. И вроде одна и та же анатомия, и вроде другие парни были не хуже, но только его прикосновения обнажают мои нервы и заставляют тело петь.

Не хочу пытаться понимать, как он это делает. Главное пусть не останавливается.

Он пьет мои стоны, дышит одним со мной воздухом.

Он тот, кого я так и не смогла забыть, и кого думала, что навсегда потеряла.

Его плечи под моими руками каменеют. Он мельком смотрит на мое лицо, и я понимаю, что он уже на грани, тогда как я еще нет.

Платон с такой силой впечатывает меня в стену, что я и правда перестаю дышать. Он замирает.  

А потом почему-то тихо матерится, перемежая маты именем Ростова.

Я в непонятке смотрю на него, но Платон бросает быстрое: «Потом» — и снова припадает к моим губам.

Оставаясь во мне, опускает одну руку туда, где наши тела все еще соединяются. Палец скользит вверх и вниз, тогда как сам Платон принимается аккуратно двигать бедрами.

Сейчас эти движения не приносят ему удовольствия, не после собственного оргазма.

Он делает это ради меня.

Его забота и внимание к моим желаниям, медленные размеренные движения, а еще нежность с какой двигаются его пальцы, снова меня воспламеняют. Извиваюсь на его руках и стону в его рот. Сильнее сжимаю его тело своими бедрами…

Кажется, он снова улыбается.

А я вся каменею, задерживаю дыхание и после меня начинает колотить крупной дрожью, но Платон не останавливается, не ставит меня на ноги, не разрывает нашей связи.

Он с наслаждением продлевает мой оргазм, подмечая каждую реакцию моего тела в ответ на свои действия, и делает это до тех пор, пока дрожь в моем теле не стихает, а я не повисаю на его плече с закрытыми глазами, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Мне просто хорошо.

Вечность провела бы именно так.

Но тогда же в замке проворачивается ключ.

Дверь распахивается, и Костя шумит одеждой, пакетами, а еще принимается так громко кашлять, как будто у него запущенный туберкулез.

Меня парализует страхом, но отпускает, как только я вижу, как Платон с улыбкой закатывает глаза. Он не отталкивает меня, не гонит, не разрывает рук. Удивительно бережно, но быстро ставит на ноги, набрасывает на плечи поднятый с пола халат и шепчет:

— В мою спальню, Лея. Прими душ и никуда не выходи. Я все исправлю.

Если бы я не была влюблена в него по уши, то влюбилась бы после этой фразы.

— Шевелись! — тут же прилетает мне по заднице.

Ладно, потом на него слюни попускаю.

Мы же теперь вместе.

Боже! Мы теперь вместе!!!