Глава 44

Мы стоим на пороге дома, глядя на то, как отъезжающие в сторону ворота пропускают во двор машину.

Двор расчистила специальная служба, но все даром. Раз в два дня снегопады стабильно заметают двор по новой, и Платону все равно приходится заново браться за лопату. Кажется, о такой стороне жизни в доме на земле Платон раньше не имел ни малейшего понятия. Как, впрочем, и я.

Я пробовала помочь ему, мол, вдвоем быстрее и веселее, но черта с два. Я сдалась еще быстрее. После первой и последней такой помощи у меня болела и спина, и руки. Пушистый снежок уложил меня на лопатки.

Платон с беспокойством глядит, как Костя буксует на снежной дороге. Того и гляди сам под колеса бросится, чтобы подтолкнуть машину.

— Как думаешь, Юле все понравится? — быстро спрашивает он.

Переплетаю наши с ним пальцы. От лопаты на пальцах появились не проходящие мозоли, а кожа загрубела от мороза.

— Ну… Балдахин мы выбросили, так что волноваться не о чем. Не переживай. В остальном дом восхитительный. Особенно тот кухонный гарнитур, который я выбрала.

От размаха, с которым отец строил дом, Юля, конечно, остается в приятном шоке. Она не вылезает с детской площадки вместе с Егором, а елка производит на нее незабываемое впечатление.

— Нам придется скупить весь магазин, Лея… Она огромная!

— А я что тебе говорила? Может, ну ее и украсим в доме искусственную?

Юля не отвечает. Задрав голову, она сначала долго смотрит на ель, как тяжело покачивается макушка в темном небе, снова затянутом снежными тучами. Потом на Платона, который громко смеется в ответ на Костины слова. И наконец, на меня.

Зеленые глаза горят решимостью.

— Думаешь, я сдалась, когда услышала от Директора, что техника у меня хорошая, но танцую я без души? А ты разве сдалась после стольких лет безответной любви?

Перевожу взгляд на хвойную великаншу и улыбаюсь.

— Ну вот, — тоже переводит взгляд на елку Юля. — Что нам какая-то елка после всего, чего мы уже добились?

Кровать для спальни Юли и Кости мы выбрать не успели. Из магазина Платон должен был срочно вернуться в офис, а после, посоветовавшись, мы решили, что свою комнату молодым родителям лучше обставлять самим.

Поэтому эти дни они проводят на диване. В раскрытом состоянии на нем можно всей семьей спать и никто не будет никому мешать. И еще он очень удобный.

— Остановись, — говорит Юля, заливаясь краской, — ты слишком вкусно его описываешь, Лея. Мне сразу хочется остаться здесь жить.

За новогодними игрушками мы едем на следующий день, и консультант поначалу решает, что мы его разыгрываем, когда уточняя наличие шаров, говорим, что несчастная сотня, имеющаяся на складе, нас не устраивает.

А еще остается несколько десятков метров гирлянд…

Егор сдается первым. Сначала Костя увозит сына на обеденный сон, следом Платон делает вид, что ему пора на работу, хотя на носу субботний вечер.

Мы с Юлей остаемся вдвоем, и в какой-то момент, когда я вижу смету, то чувствую себя мэром небольшого городка. Иллюминаций и шаров хватило бы на пару главных площадей.

А от цифры в конце сметы становится понятно, почему работники магазина пошли нам навстречу и не стали закрываться еще в обед, как обычно по выходным.

— А мы не переборщили? — спрашиваю Юлю.

— Блин, — выдыхает Юля. — Мы же ни одной гирлянды для дома не взяли!

— Что?... Так. Нет, все. Стоп. Мы берем это, — отдаю список.

— Лея, этого не хватит! — дуется Юля.

— Я сказала, нет. Этого достаточно, поверь мне.

Когда за нами приезжает Платон, он сразу чувствует перемену в настроении дочери.

— Что такое? — спрашивает он, глядя на нее в зеркало заднего вида. — Что не поделили?

— Знаешь, Лея, а ты первая, кто смогла сказать мне «Нет», — после паузы говорит Юля. — Это необычное ощущение… Я даже почувствовала себя не с подругой в магазине, а как будто была там… с мамой.

Мое сердце пропускает удар.

Оборачиваюсь в пассажирском кресле и протягиваю Юле свою руку.

— Того, что мы набрали, правда хватит… — мягко говорю ей.

Юля криво улыбается, но ее лицо вдруг вытягивается, а машину резко заносит. Ремень безопасности врезается мне в грудь, а уши закладывает из-за визга протекторов на шинах.

Меньше, чем через секунду, Платон возвращает утраченный над машиной контроль. На ладонях, которыми он вцепился в руль, от напряжения проступили вены. На лбу — серебрится пот.

— Чистый лед, — хрипло говорит он. — Хорошо, что на трассе, кроме нас, никого не было.

Вжавшись в кресло, киваю. Только дома перевожу дух, хотя руки все еще подрагивают, когда я вхожу на кухню, где уже вовсю хозяйничает Костя.

— Как же мне тебя не хватало, — от всего сердца говорю ему.

— Всегда приятно возвращаться домой, где кто-то уже все готовил вместо тебя, правда? — смеется он.

— Эй, — отзывается Юля, пока целует сына. — Но мне ты запрещаешь приближаться к своей кухне!

— Просто тебе передался особый дар от отца. Чтобы кто-то еще так талантливо переводил продукты, я еще не видел!

— Пап, а мама хорошо готовила?

Мы все трое переводим взгляд на Дмитриева.

Платон только вошел на кухню, но почему-то еще не сбросил даже верхнюю одежду. От Юлиного вопроса он спотыкается прямо на пороге. Разводит руками, пытаясь что-то сказать, но изо рта вырывается только хриплое «Не помню» и снова уходит.

Понимаю, что так болезненно закусила щеку, что теперь во рту ощущается солоноватый привкус крови.

— Не надо с ним говорить об этом, — тихо говорит Костя. — Ты же знаешь…

— Я думала, что теперь все будет иначе… Ведь теперь с ним Лея… Он же так изменился! Выглядит впервые счастливым! Совсем не такой, как с твоей матерью.

— Угу, — быстро отворачивается к плите Костя.

Но я почему-то не могу не отвести взгляда от его напряженной спины и стиснутых желваков.

Словно Косте во что бы то ни стало нужно удержать те слова, что рвутся сейчас наружу. Мог бы — соврал бы. Но врать он не может, поэтому и старается хотя бы замолчать этот момент.

Но почему? Что не так?

— Помогите накрыть на стол, — сквозь стиснутые зубы произносит Костя.

Я берусь за тарелки, но не могу сдвинуться с места. Смотрю на него. Но Костя делает вид, что грудка в духовке требует все его внимание.

— Я позову папу! — Юля убегает, оставляя меня с тарелками.

И с Костей.

Опускаю стопку тарелок на стол со звоном и грохотом. Костя оборачивается, но тут же отводит глаза.

— Костя! — рявкаю. — Хочешь что-то сказать?

— Не надо, Лея, пожалуйста, не надо. Я не хочу все испортить.

— Папа примет душ и спустится, — возвращается Юля.

Только с ее помощью мне удается вообще хоть как-то взять себя в руки. Я сервирую стол, пока Юля помогает мне и рассказывает о той горе игрушек, которые мы выбрали для елки. Она берет на руки Егора и танцует с ним, а Костя мягко забирает сына со словами, что его лучше покормить до ужина, чтобы он дал спокойно поесть нам. Но я знаю, что дело тут в балетных танцах, а все остальные скрытые мотивы Кости я не понимаю.

Хоть тресни.

А еще поведение Платона.

Он спускается за стол, как и обещал, но у него абсолютно сухие волосы. Он не из тех мужчин, кто пользуется феном, а душ он не принимает в шапочке или так, чтобы не замочить волос. Мужчины не парятся такими вещами.

А значит, сейчас он не принимал душ. Просто тянул время перед тем, как спуститься.

Но почему?

* * *

Во время ужина за столом только Юля честно нахваливает стряпню Кости. Хотя первенство по болтовне уходит Егору. Его речь еще невозможно разобрать, но он единственный, кто сегодня болтает без умолка. А еще никак не парится из-за повисшего в воздухе напряжения.

Я вкуса еды не чувствую.

Платон впервые с того самого первого вечера после моего возвращения не поднимает глаз от тарелки и не произносит ни слова.

Даже когда Юля заводит разговор о доме и отделке, ведь говорит о чем-то все равно надо. А Платон еще утром так сильно радовался дому, когда обсуждал его за завтраком. Тогда Дмитриевы ни к чему не пришли и сейчас Юля снова поднимает эту тему, надеясь вывести отца из странной бессловесной комы.

— Ладно, пусть будет персиковый, — наконец сдается Платон.

— Да ну, у нас квартира вся персиковая! Это твой любимый цвет? Я-то была еще слишком маленькая, когда ты квартиру покупал.

Патон смотрит перед собой, еда почти не тронута.

— Мой любимый цвет не персиковый, — его голос сухой, как высушенное морозом дерево.

— Нет? — удивляется Юля. — А почему ты тогда хочешь и дом в этот цвет выкрасить?

Платон опрокидывает в себя стакан с водой. Когда он ставит стакан обратно на стол, я замечаю, как сильно напряжены его пальцы.

— Спасибо за ужин, Костя. Поднимусь наверх.

Пока не хлопает дверь нашей спальни на втором этаже, никто не произносит ни слова.

— Черт возьми, что я такого сказала? — шипит Юля, хотя в шепоте нет нужды. Платон ее оттуда не услышит, просто привычка осталась. — Почему он себя опять так ведет? Как будто ему сложно со мной говорить?

— Дело не в тебе, Юль.

Я поднимаю тяжелый взгляд на Костю. Хотел успокоить жену и проболтался.

— А в ком тогда? — не понимает Юля. — Что с ним опять сделалось? Какая муха укусила?

Егор тоже хнычет, и Юля принимается ворковать с сыном, чтобы хоть как-то поднять себе настроение. Костя начинает убирать со стола, я — помогаю. Но еще — жду.

— Пойду его укладывать, слишком много впечатлений, — говорит Юля. — Помнится, кто-то мне пенял за то, что я не соблюдаю режим.

— Давай, — натягиваю на лицо улыбку.

Костя заканчивает складывать в посудомоечную тарелки и уже готов улизнуть с кухни, но я преграждаю ему путь.

— Сначала ты объяснишь мне, что происходит.

Он всплескивает руками и пятится, как будто я наставила на него пушку.

— Лея, я могу ошибаться… Но Платон изменился, а у вас с ним все по-другому. Совсем не так, как у него было с моей матерью…

— Так дело в Оксане?

— Дело никогда не было в ней. И сейчас она тоже не причем.

— А в чем тогда дело, Костя? Ни черта он не изменился. Ты видел, как он себя вел сегодня. И что-то мне подсказывает, что ты один здесь понимаешь, почему это произошло.

— А ты не понимаешь? — горько спрашивает Костя. — Я однажды уже пытался намекнуть, но с тех пор между вами с Платоном многое изменилось!

— Намекнуть? Когда?

Но Костя молчит.

— Костя, я хочу знать, почему он опять замкнулся в себе! Потому что я была уверена, что смогла… Смогла разбить этот чертов панцирь, в который он прячет свои эмоции, но смотри-ка, не вышло! Так чего я не понимаю, Костя? Чего я не учитываю? Почему твоя мать уверяет меня, что он никогда не признается в любви? Откуда такая железобетонная уверенность?!

— Потому что он никогда ничего не чувствовал к моей матери. И не смог бы почувствовать.

— Почему?!

— Я не могу, Лея… Не могу. Прости.

Костя вылетает из кухни раньше, чем я успеваю остановить его. Внутри меня кипят эмоции, и я хватаю первую попавшуюся вымытую чашку, чтобы швырнуть ее в стену.

Взгляд падает на веселые буквы на боку чашки, когда я замахиваюсь:

«Любимой мамочке».

Мои пальцы деревенеют.

Чашка разбивается, когда падает на пол. Меня трясет так, как будто температура моего тела взмыла до рекордных сорока градусов за несколько минут.

Костя возвращается на кухню и видит осколки.

— Это была Юлина чашка, я ей подарил.

— Придется подарить другую, — абсолютно чужим голосом отвечаю я.

Пересекаю холл, поднимаюсь по лестнице. Распахиваю дверь спальни.

Платон не спит.

Он поднимает голову и смотрит на меня. В глазах боль. Но мне от этого не легче.

— Как ее звали?

Каждое слово причиняет мне боль, но Платону — еще больше. Сердце обливается кровью, когда его лицо бледнеет, а он, сам того не осознавая, снова трет грудь. Там, где у него должно быть сердце.

— Как звали твою первую жену? — говорю я громче, как будто он мог меня не расслышать в абсолютной тишине.

Единственный звук — это его жесткое дыхание. Платон дышит все тяжелее.

— Скажи, как звали твою первую жену… Прямо сейчас.

— У меня и второй-то не было. Одна-единственная жена, Лея.

— Единственная, — повторяю я за ним.

Пробую на вкус отравляющее своей честностью слово.

— Теперь я поняла, о чем меня пыталась предупредить Оксана…

Платон хмурится.

— Она-то здесь причем?

— Она тоже влюбилась в тебя, но, в отличие от меня, сразу поняла, что для тебя она всего лишь очередная наивная дура… Ведь для тебя ни одна женщина не имеет значения. Потому что твое сердце все еще отдано ей. Твоей единственной жене.

Он не вскакивает. Не бросается ко мне. Не говорит, что я не так все поняла.

Только опускает голову и делает осторожный глубокий вдох.

— Лея, я…

Но я больше не могу ничего слышать.

— Когда-то ты дал мне один мудрый совет, Платон. Сказал, что я бегаю за взрослым мужчиной, которому не нужна. Если бы он меня любил тебя, то давно сделал бы первый шаг. Жаль, я тогда не оценила твой совет по достоинству. И не решилась бросить этого козла, как ты мне и советовал.

Я не бегу. Просто выхожу вон из комнаты, по лестнице. У него полно шансов остановить меня, броситься следом. Остановить меня. Сказать, что это не так.

Но ступени заканчиваются, и я понимаю, что все это время шла, не дыша.

Замираю перед Костей, который и сам бледный.

— Увези меня отсюда. Сейчас.

— Лея?

В холле появляется Юля. Она уже уложила сына, и сейчас смотрит на меня квадратными глазами.

— Лея, что случилось?

— Мне очень жаль, Юль… Но все кончено.

Глаза Юли темнеют. Она сжимает кулаки и обнимает меня, шепчет, что отец может быть несносным, но он исправится…

— Нет, — произношу я. — Дело не в этом.

Мне даже не больно. Внутри вместо чувств мертвая выжженная пустыня.

— Дело не в его характере. Просто он никогда не сможет меня полюбить. А с меня хватит неразделенной любви.

Костя молча набрасывает куртку и выходит прогреть машину.

Юля выглядит потерянной. Как ребенок, который узнает о разводе родителей и еще не может поверить в то, что жизнь уже не будет прежней.

— Лея… А елка? А праздники? Лея…

— Персиковый это любимый цвет твоей мамы, Юль. Он любил и любит только ее одну. До сих пор.

Натягиваю куртку и кое-как сапоги и выхожу во двор. Спотыкаюсь о брошенную лопату для снега и падаю, выставив вперед руки. Снег обжигает кожу на ладонях, а ветер неестественно сильно холодит щеки.

Меня поднимает Костя и усаживает в машину, потому что сама я больше не могу шевелиться.

— Лея, мне так жаль…

Бросаю последний взгляд на расчищенный двор, громадный дом и высоченную темную елку.

— Нужно было рассказать мне, как есть, Костя. Ты ведь пытался сделать это по дороге на хоккейный каток, я вспомнила… Я бы просто взяла и улетела еще тогда.

И, может, было бы не так больно.