Глава 46

На ветру за окнами торгового центра бесшумно шелестит сухими ветвями низкорослая пальма, увитая гирляндами. Насколько хватает взгляда, до самого горизонта, видны только песок, дома и макушки иерусалимских сосен.

Никаких заснеженных шпилей, снега, низкого тяжелого неба и массивных чугунных ограждений. Здесь о прошедших праздниках напоминает только новогоднее меню, которое оставляет на столе официантка, и маленькая елка на барной стойке.

Возвращаю взгляд к бумагам на столе, но удержать на них внимание не получается. Живот сводит в судороге, когда я смотрю на пакет с покупками из «Русского магазина».

Даже от простого взгляда на языке разливается вкус знакомого терпкого сладко-соленого маринада.

Убираю пакет со стола на стул, чтобы его не видеть. И снова возвращаюсь к договору. Это было моим выбором, так? Я обещала себе, что если вернусь в Израиль, то меня ждут офицерские курсы.

Что ж, вот контракт.

Сроки. Условия.

Мне нужно только решиться и поставить свою подпись.

Ради чего мне оставаться дома? Тонуть в жалости, которая плещется в маминых глазах. Пора избавиться от прошлого и решить, чего я хочу в жизни.

Что я буду делать, чем жить, чему радоваться. Огромный освободившийся пласт моей жизни теперь выскоблен до блеска, как старая чугунная сковорода.

— Не догонишь! Не догонишь!

Мой столик внезапно подпрыгивает, а кофе выплескивается на бумагу. Ловлю чертовку, которая не успевает затормозить вовремя. Еще чуть-чуть и передними зубами она бы врезалась прямо в стол.

— Ой, слиха! — говорит девчонка.

— Простите, пожалуйста, — поспевает мама. — Оплатить ваш кофе?

— Не нужно, все в порядке.

Мне нужен не кофе. Пересадка сердца или машина времени, но ни того, ни другого у этой мамы нет.

Промокаю салфеткой договор. Всего несколько капель. Испортить его девчонке все равно не удалось.

Заставляю себя перечитать первые строки.

Я ведь этого хотела. Уйти в армию, если ничего не выйдет… Потому что подчиняться приказам проще, чем взять свою жизнь в руки. Передать власть над собой кому-то еще проще, чем признаться самой себе, что у меня нет запасного плана.

На самом деле нет и никогда не было.

Я ставила все на наши отношения, когда полетела в Россию. Дамы и господа, ставки сделаны, ставок больше нет. Шарик прыгал долго. Мучительно долго, пролетая мимо желаемого, но в итоге на рулетке все равно выпал ноль.

Так бывает.

Чувствую, что юбка прилипает к ногам. У меня как будто отошли воды, только они явственно отдают маринадом. Рот моментально наполняется слюной, пока я салфетками пытаюсь уменьшить размер катастрофы, сотворенной девочкой. Пакет из магазина опрокинулся, а упаковка от моих арбузов не была герметичной.

Да и к черту!

Достаю одну ароматную дольку и впиваюсь зубами в сладко-соленую мякоть. Рассол течет по рукам, на испорченную юбку, но множество моих вкусовых рецепторов сейчас испытывают самый настоящий оргазм, и плевать, что на меня косится с недоумением официантка.

Когда я прямо там уничтожаю купленные на пробу арбузные дольки, то понимаю две вещи. 

Во-первых, арбуза надо было брать больше. 

А во-вторых, я благополучно завершила то, что не удалось девочке. Договор испорчен. От капель рассола буквы поплыли, а мое имя, вписанное от руки, прочитать теперь даже невозможно.

Расплатившись, сначала умываю лицо и руки, потом выхожу из ТЦ, повязав на поясе куртку, чтобы скрыть мокрые пятна. Иду за еще одной порцией соленых арбузов, предвкушая, как съем их, не отходя от магазина.

В кармане звонит телефон, но взглянув на номер, я сбрасываю.

Никаких приветов из прошлого, я слишком долго жила только им. Настолько, что потеряла собственный вкус к жизни.

И только сейчас в моей жизни появился аромат душистого перца, лаврового листа, смородины и чеснока. Сначала пикантный, потом сладкий. Искрящийся на языке, как глоток шампанского.

— Есть еще вариант с медом, хотите? — улыбается продавщица в магазине.

Все хочу.

Отныне я буду питаться только арбузами. Только чудом, я не съедаю их все по дороге. Кожу на ладонях аж жжет от соли, губы тоже, когда я все-таки добираюсь до дома.

— Лея? — мама выходит мне навстречу, но потом замирает и принюхивается. — Господи, ты как будто похмелялась рассолом.

— Я в душ, мам. Но сначала отнесу остатки в холодильник.

— Соленые арбузы? А зачем столько?

— Они волшебные… Стой, не закрывай, я съем еще.

Проглотив одну дольку прямо там, пока располагаю упаковки на полках холодильника, поднимаю глаза — мама белее полотна.

— Что?

— Ты себя хорошо чувствуешь? — осторожно спрашивает она.

— Не начинай, — отмахиваюсь и иду в душ.

Мама семенит следом.

— Да я не про твои душевные травмы… Я про… Ну ты понимаешь.

Замираю в дверях.

— Мам, говори уже прямо.

— Хорошо, — тянет мама. — Вы когда это… То вы ведь… Ну…

Холодею изнутри, но вслух только рявкаю:

— Говори уже!

— Предохранялись? — почти беззвучно спрашивает мама.

— Конечно! — отрезаю.

— А с циклом у тебя что?

— Тоже все хорошо.

Да? Он же…

— А какой сейчас?.... — не договариваю, потому что к горлу подкатывает ком.

— День недели? — с фальшивой мягкостью подсказывает мама. — Месяц? Год? Что тебя конкретно интересует, Лея? И не поздно ли ты спохватилась?! — наконец кричит она.

— Все хорошо, мам. Не волнуйся… Это же просто…

«Я ела арбузы все время, пока была беременна Платоном».

Голос Иды Марковны подобен раскатам грома в моей голове. Холод растекается по венам, заставляя желудок сжаться до размеров грецкого ореха.

Всего лишь арбузы. Или обычный гормональный сбой.

Просто так совпало…

Ведь мы…

Я не дохожу до душа. Ноги подкашиваются возле унитаза, и меня выворачивает наизнанку. Мама влетает следом, ловит меня и опускается рядом со мной на пол.

— Я убью его, — цедит она. — Пусть меня посадят в тюрьму, но зато я убью его собственными руками, как и хотела с самого начала! Прямо сейчас возьму билет и придушу, и даже не пытайся меня отговаривать!

Она держит мои волосы, пока я плачу, смеюсь, дрожу и не понимаю, мне хочется: еще арбузов или снова вырвать. Жаль нельзя делать все одновременно.

Квартиру оглашает дверной звонок.

Не сговариваясь, мы с мамой переглядываемся. В ее глазах горят костры Инквизиции.

— Ты же не думаешь, что это… — успеваю выдохнуть я.

Но мама уже подрывается, вылетает из ванной раньше меня и распахивает дверь как раз, когда звонок настойчиво звенит во второй раз.

Спрашивать, кто там, нет никакой необходимости.

Звук пощечины и отборные маты, которыми мама приветствует гостя, говорят сами за себя.

* * *

Я остаюсь в глубине нашей израильской квартиры, когда мама захлопывает дверь и оборачивается.

— Это он, — выдыхает она. — Ты хочешь его видеть сейчас?

— Ты ничего ему не сказала про?… — рука сама ложится на живот.

— Ничего. Только сказала, что спрошу тебя, хочешь ли ты вообще увидеться с ним. После того, как прорыдала из-за него столько времени! Где он шатался? Почему не прилетел раньше? Самолеты из Питера прибывают дважды в неделю!

Смотрю на дверь, как будто на ней вдруг появятся письмена, которые дадут ответы на все мои вопросы.

Но, похоже, придется обойтись без ответов свыше.

— Я в любом случае, не смогу от него бегать вечно, верно? — вздыхаю. — Да и он… Должен узнать. Это будет правильно?

— Да, сказать надо, — нехотя соглашается мама. — Просто помни, что мы не пропадем и без Дмитриева, — обнимает она меня. — Ты не обязана быть с ним только из-за… Ну ты понимаешь. Особенно, если не чувствуешься себя счастливой рядом с ним. Понимаю, что ты любила его столько времени, но… По сути, никого, кроме него, ты никогда и не любила. Откуда тебе знать, что с другим тебе не будет лучше? Вдруг это всего лишь вредная привычка, от которой чем раньше избавишься, тем лучше? Как курение.

— Я поняла, мам. Спасибо.

Она отпускает меня и кивает в сторону спален.

— Я буду там.

Мама уходит, а я стою какое-то время, перекатываясь с пяток на носочки. Потом возвращаюсь еще раз в ванную, умываю руки, лицо, полощу рот. Не ради поцелуев, просто чтобы освежиться.

А еще я осознано тяну время.

В глубине души хочется, чтобы Платон потерял терпение и, может, даже ушел. Хочется помучить его ожиданием, хотя лишние полчаса не сравнятся с теми годами, когда я ждала, что он заметит меня.

Если его не будет, когда я открою дверь, мне не придется ничего решать. Хотя бы сегодня.

Иду на кухню, осушаю стакан воды. Проглатываю соленую галету, чтобы успокоить разбушевавшийся желудок.

Делаю глубокий вдох, покосившись на часы. Должен был уйти. Раньше обязательно бы ушел.

Распахиваю дверь, уверенная, что никого не увижу.

Но он здесь.

Все еще здесь.

Достаточно одного случайного взгляда, и мое глупое сердце тут же взмывает к горлу. Мы не виделись недели три, и я сразу замечаю, как сильно Платон изменился за это время. Щеки на бледном лице впали, футболка на нем скорее висит, чем обтягивает плечи, как раньше.

Он медленно поворачивается ко мне.

И улыбается.

Не так, как в аэропорту Питера, когда пытался соблазнить. Это не та холодная, расчетливая улыбка красивого мужчины, который хочет удовлетворить собственные желания и знает, как этого добиться здесь и сейчас. Платон больше не красуется. Не источает превосходство.

Платон улыбается мягко и радостно.

Словно не был уверен, что вообще увидит меня и что дверь ему все-таки откроют. И ему не придется ночевать на пороге.

Крепче перехватываю себя руками и захлопываю за собой дверь. Понимаю, что мне будет слишком тесно в нашей гостиной наедине с ним.

Спускаюсь по нескольким ступеням в узкий двор, который успел зарасти, пока нас не было. Замираю посреди мощеной дорожки в трех шагах от него.

— Привет… Спасибо, что вышла.

Киваю, глядя на перебегающих через дорожку муравьев. Не могу поднять глаза и встретиться с ним взглядом. С меня достаточно даже знакомого сандалового аромата, который заполняет легкие.

— Зачем ты приехал?

Это грубый вопрос, в лоб. Но я больше не могу ходить вокруг, да около. К тому же после маминой пощечины для него не секрет, что его тут не ждали.

— Я не мог не приехать… Я люблю тебя, Лея.

Так резко вскидываю взгляд, что голова идет кругом.

На худом лице горят прозрачные, как два изумруда, глаза. Кажется, я никогда не видела, чтобы в его радужке было столько тепла и света, как сейчас. И совсем не было зелено-ядовитого стекла, как раньше.

Он мягко улыбается и запускает пальцы в волосы, убирая их со лба.

Кончики моих собственных пальцев покалывает, как будто это я запустила руки в его волосы, пытаясь прижать его губы и настойчивый язык еще ближе ко мне. Сильнее. Не отпуская ни на минуту.

Определенно лучше не смотреть на него сейчас.

— И когда ты это понял? — спрашиваю хрипло, возвращаясь к муравьям на дорожке.

— Когда в первый раз попал в больницу. Я пытался признаться уже тогда, но… Тогда не смог. Мне было физически больно, хотя, как ты помнишь, доктора ничего не нашли. С сердцем у меня все в порядке, хотя мне и пришлось обследоваться во второй раз, когда ты ушла.

— Почему?

— Я был уверен, что умру тем вечером. Без тебя…

Сглатываю.

Он был бледен в тот вечер, чрезвычайно бледен. Но я не могла остаться. Да и доктора не нашли в первый раз ничего такого, что требовало бы повышенного внимания к нему. Он был здоров, как и положено мужчине в расцвете сил. Я напоминала себе об этом всю дорогу до квартиры в Питере, когда собирала вещи и даже, когда взбиралась по трапу самолета.

Состояние его здоровья было отговоркой, чтобы остаться. А я приняла решение этого не делать.

— И во второй раз они что-то нашли?

— Ты знаешь врачей… — туманно отвечает Платон. — Они всегда что-то находят.

— А если конкретно?

— Сейчас я не хочу вдаваться в подробности моего диагноза. И дело не только в нем, — выдыхает Платон, и от его проникновенного голоса муравьи начинают двоиться перед моими глазами. — Дело совсем не в моем физическом состоянии, Лея.

— А в чем?

— В том, что я не отпустил прошлое. Как ты и сказала. Только не потому, что все еще любил жену. Я запретил себе чувствовать ту боль от потери, а после запер ее в себе. Я думал, так будет проще. Всего-то и надо, что игнорировать, пока однажды не станет легче. Но оказалось, что нельзя отключать только те чувства, которые тебе не нужны. Это так не работает. Эмоции связаны между собой. И если я запрещаю себе чувствовать боль, то со временем остальные эмоции тоже отключатся. Боль и счастье идут рука об руку. Одно невозможно без другого. И чтобы начать жить заново, я должен был прожить их, отпустить. А я… Не мог. Я избегал смерти даже на сцене театра. Юля всегда пеняла меня за это, когда я уходил из зала и ждал в холле, но никогда не мог высидеть спектакль до трагических, будь они не ладны, финалов. Я не мог смотреть, как она умирает на сцене. Считал, что дело в том, что я люблю дочь слишком сильно, и это так, она была смыслом моей жизни. Но на самом деле даже тогда я бежал от собственной боли, встретиться с которой лицом к лицу раньше мне не хватало смелости. Теперь же… Юля завела свою семью, а я… понял, что хочу двигаться дальше. Чувствовать то, что не разрешал себе раньше. Любить тебя и говорить о своих чувствах. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Украдкой смахиваю с ресниц влагу и киваю.

— Однажды… Когда мы были на учениях, то попали в засаду. Никто не был готов к этому. Этот участок считался безопасным, и нас, первогодок, конечно, вывели, но наш командир… Она втолкнула меня в вертолет последней, когда прогремел выстрел.

Рука безошибочно ложится на шрам под левой грудью, который мог стоить мне жизни еще тогда.

— Я не сравниваю твою потерю с моей, — продолжаю, не глядя на него, — но я понимаю, почему ты игнорировал свои эмоции. Я сама поначалу не могла проронить ни слезинки. Всем говорила, что в полном порядке. Так случается, мы же в армии, в конце концов. Со мной работали, кажется, все штатные психологи, но я отвечала, что все нормально, я ничего не чувствую… Пока однажды, уже после похорон, вдруг не расплакалась посреди супермаркета. Я плакала целый день, пока не почувствовала опустошение. Тогда мне сказали, что вот теперь я прожила эту боль, отпустила ее и могу жить дальше.

Насколько сильной была боль, которую Платон держал в себе столько лет? От одной мысли об этом мне становится плохо.

— На то, чтобы сделать это, у меня ушло почти двадцать лет. И если бы не ты, Лея… Я никогда не решился бы что-то менять в своей жизни.

Не успеваю подавить всхлип.

Платон обхватывает меня за трясущиеся плечи и обнимает, прижимает к себе. Мы стоим какое-то время обнявшись, пока слезы на моих щеках не высыхают.

— Скажи мне, что ты не вернешься на службу, — шепчет он, перебирая мои волнистые волосы. — Я не могу потерять тебя теперь.

Даже если бы я хотела, служить я уже не смогу. Но говорить вслух об этом пока рано.

— Я еще не подписала контракт.

— Слава богу… Я спешил к тебе как мог, но врачи были другого мнения.

— Все-таки они что-то нашли, а? — утираю ладонью нос.

— Жить буду, — туманно отвечает Платон. — Надеюсь, даже долго.

Освобождаюсь от его объятий и делаю шаг назад к дому.

— Лея… — он пытается удержать меня, но я мягко отвожу в сторону его ладонь.

— Ты сказал достаточно. Пока больше ничего не говори.

Платон сжимает кулаки, глядя на то, как я отступаю от него на несколько шагов назад к дому.

— Пойми меня. Я жила тобой, Платон… Только тобой. Преступно долго. Только мыслями о тебе и нашем будущем. Жила так, словно в моей жизни больше ничего не имеет значения, кроме тебя.

Он снова бледнеет, уверенный, что сейчас-то все и кончится.

— И теперь мне нужно время, чтобы понять, самой понять, что же я хочу делать со своей жизнью дальше. Понимаешь?

Он кивает.

— Просто знай, что я здесь, Лея. У меня нет обратного билета.

— Разве тебе не нужно работать?

— Я работаю, — он впервые улыбается, как прежде. Сильной и уверенной улыбкой. — Новые контракты, новые горизонты, зарубежный опыт… Не привык сидеть, сложа руки… Скажи, а я могу пригласить тебя на свидание, пока ты думаешь?

— Подожди, ты говоришь о всей той романтической чуши, на которую мне раньше не стоило и рассчитывать и которую ты ненавидел?

— Ну… Я пересмотрел свое отношение к свиданиям. И обещаю, больше никаких медведей.

— Ну раз так… То я подумаю.