Глава 6. Договор

Ася Холст, над которым Александр работал последние несколько часов, сорвался с мольберта с глухим, неприятным стуком. Он шлёпнулся на пол мастерской, и густые, вязкие мазки охры и сиены разлетелись в стороны, долетев даже до меня и забрызгав краской мои босые ступни. Холодная, липкая субстанция неприятно ощущалась на коже, но я не смела пошевелиться. Александр отвернулся от мольберта, резким, яростным движением смахнув кисти со стола. Они полетели во все стороны, издавая резкие звуки, которые отдавались эхом в тишине студии. — Нет, нет, нет! — его голос резанул, как стекло. — Все не то! Он взглянул на меня. Его глаза были как угольки — чёрные, тлеющие, в них горел огонь неудачи и ярости. В этом взгляде не было понимания или сожаления, только требование, болезненное и неумолимое. И я не понимала, в чём причина. В нём? В его видении? Или во мне? Неужели я была настолько плоха как модель, что не могла дать ему то, что он ищет? Эта мысль уколом вонзилась в сознание, добавляя к физической усталости ещё и эмоциональную боль. Кисть, которую он всё ещё сжимал в руке, дрогнула. Я видела, как напряглись его пальцы, как побелели костяшки, и на секунду мне показалось, что он сейчас разобьёт её о стену, как сделал бы со всем, что не отвечало его требованиям. Но вместо этого он резко выдохнул, словно сдерживая в себе бурю, и схватил новый, чистый холст. Он поставил его на мольберт с такой силой, что деревянная рама жалобно заскрипела. — Позу. Снова, — приказал он, его голос был низким и жёстким. Я послушно, насколько позволяло измученное тело, вытянула руку, пытаясь удержать изящный изгиб арабеска*, сделать его максимально эстетичным, воздушным, как требовало классическое искусство. Но тело уже не слушалось. Спина ныла от часов неподвижности, мышцы дрожали от напряжения, которое я пыталась скрыть. Каждая секунда в этой позе ощущалась как вечность, как пытка, в которой моё тело было инструментом, а я – лишь исполнителем. — Все не то, — проворчал он, подходя вплотную. — Ты устала, я понимаю... — он сделал паузу, и в его голосе прозвучало что-то, что могло бы быть пониманием, но тут же исчезло. — ...но ты будто недостаточно стараешься. Ты не отдаёшься этому полностью. Слова впивались под кожу, будто тонкие, острые иглы. "Недостаточно стараешься"? Я стиснула зубы, сглотнув ком в горле, чувствуя, как дрожь от усталости и обиды подбирается к вискам. Я отдавала этому каждую каплю своей энергии, своей силы, даже своей души. Но он этого не видел. Или не хотел видеть. Для него существовало только его видение, его искусство, и если я не соответствовала ему, значит, это моя вина, мой недостаток. Его слова заставили меня почувствовать себя ничтожной, неблагодарной, словно я ленилась, когда он вкладывал в это всего себя. Я чувствовала, как кровь приливает к лицу, но не от стыда, а от злости. Злости на себя, на него, на эту ситуацию, в которой я была одновременно объектом восхищения и объектом критики, инструментом и помехой. — Прекрати, — голос прозвучал тише, чем хотелось. Я выпрямилась, наконец, отпуская неестественный изгиб тела, который так долго держала. — Пять часов, Александр. Пять часов мы здесь. Ты сам еле стоишь. Сколько часов ты вообще не спал? Варя сказала, что ты всю ночь находился здесь. Его плечи дёрнулись — это было не совсем движение, скорее внутреннее сопротивление, словно он спорил сам с собой, пытаясь принять или отторгнуть мои слова. Глаза всё ещё горели тем же тлеющим огнём, но теперь, помимо разочарования и усталости, в них читалось что-то другое — секундное замешательство, а затем что-то вроде стыда. Видимо, он не привык, чтобы ему указывали. — Я… — начал он, запнувшись, как будто потерял нить мысли или не мог подобрать слова. Он провёл рукой по щетине на подбородке, и я заметила, как на его коже осталась тонкая синяя полоса от ультрамарина — явное свидетельство того, насколько он был погружен в работу, забывая обо всём на свете, даже о себе. — Прости. Я не хотел… Не хотел говорить так резко. Его "не хотел" прозвучало для меня неубедительно, словно он только сейчас осознал, насколько сильно ранили его слова. Я молчала, просто глядя на него. — Работа закончена. На сегодня. — Я потянулась к одежде, наброшенной на ширму. Ткань пахла его одеколоном, резким и притягательным ароматом. Этот запах внезапно вернул меня к воспоминаниям о тепле его тела, о его руках, о той нежности, которую он проявлял ко мне. Контраст между его недавней резкостью и этими воспоминаниями был поразительным. — Подожди. — Он мгновенно оказался рядом и его пальцы, всё ещё испачканные краской, осторожно, но цепко обхватили моё запястье, останавливая меня. — Я не хотел… Наверное, я не совсем умею общаться с людьми. Обычно я… просто работаю. Я полностью погружаюсь в процесс, и иногда… я забываю о мире вокруг. — Не умеешь общаться с людьми? — я дёрнула рукой, пытаясь освободиться, но он не отпускал, лишь слегка усилил хватку. — Ты же портретист. Ты всю жизнь общаешься с людьми, смотришь в их глаза, пытаешься понять их души! Как ты можешь говорить, что не умеешь общаться? Вся твоя работа — это общение! Мои слова, возможно, звучали как обвинение, но в них было искреннее недоумение. Как человек, чья профессия требует такого глубокого взаимодействия с другими, может заявлять о неумении общаться? Это казалось абсурдным. — Нет, хотел сказать другое. — Он резко выдохнул. — Ты... Как бы это нормально объяснить... мешаешь? — Раз мешаю, тогда ищи другую модель, — сказала я, окончательно освободившись от его руки. Мой голос был спокойным, в нём звенела решимость. Его слова были резкими, да, но ведь мы не пара, не близкие друзья. Наверное, из-за тех чувств, что начали зарождаться во мне помимо моей воли, я слишком идеализировала Александра. Нарисовала себе картинку в голове – образ чуткого, понимающего художника, который видит не только форму, но и душу, который оценит мои усилия, мою боль. Какая же я глупая! Мы ведь даже толком не знакомы в общепринятом смысле этого слова. И с чего я решила, что все его взгляды и прикосновения посвящены лично мне, а не тому, что он видит меня как натурщицу? И все его прикосновения... — Не буду. — Его голос дрогнул, прервав мои мысли. — Ты... и есть другая. Я не часто работаю с людьми в живую. А когда все же работаю, то привык просто давать указания. Чёткие, ясные. Встань так, повернись сюда, держи линию вот здесь. И люди слушают, выполняют. — Так и сейчас было точно так же. Разве нет? — Теперь, в растерянности была я сама. Его взгляд скользнул по мне, задержался на мгновение, и я почувствовала, как снова затрепетала. Это был тот же взгляд, который я видела вчера и сегодня на веранде, в грозу. — Не совсем… — он замялся, подбирая слова. Видимо, выражать то, что он чувствовал сейчас, было для него непривычно и сложно. Он, мастер изобразительного искусства, который мог передать тончайшие оттенки эмоций на холсте, терялся, когда нужно было облечь в слова свои собственные чувства. — Сейчас всё иначе. — Как же? — я сделала шаг навстречу ему, чувствуя, что должна докопаться до сути, должна понять, что происходит. Мне было больно от его слов, но ещё больнее было от непонимания. Я хотела знать, почему он ведёт себя так, почему его слова так противоречат тому, что я чувствовала в его присутствии до этого. — Обычно, я не чувствую ничего… — начал он, и я напряглась, ожидая услышать подтверждение своих худших опасений, — …к тем, с кем работаю. Это было признание, которое далось ему с огромным трудом. Хоть и слова остались невысказанными, но я все поняла. Значит, я ему не безразлична? — Хорошо, — сказала я неожиданно для себя. — Но давай, теперь мы будем работать по моим правилам. Модель не молчит. Модель... требует чай с мёдом после трёх часов. И разговоры. Что бы лучше узнать друг друга. Уголок его губ дёрнулся: — Согласен, — сказал он, и в его голосе прозвучала нотка облегчения, словно он сбросил с себя невидимый груз. Согласие было быстрым, без колебаний, что удивило меня. Казалось, он сам этого хотел, но не решался сделать первый шаг. — Хорошо, — я кивнула, направляясь к выходу. — Тогда продолжим завтра. Как только последние слова слетели с моих губ, за окном сверкнула яркая, ослепительная молния, а через долю секунды раздался такой громкий, раскатистый удар грома, что стены мастерской, казалось, задрожали. Это было так внезапно и драматично, словно сама природа отреагировала на наш маленький договор. *Арабеск в балете — это позиция, при которой танцор стоит на одной ноге, а другая нога вытянута прямо назад на уровне таза или выше.