Глава 44. Влад

Широкое поле заканчивается заросшей проселочной дорогой, за которой трава достает аж до подбородка. Лет сто такого не видел. Распихивая сорняки и кустарники малины палкой, добираюсь до калитки.

— Ты там сходи, посмотри. Они — не они. Я пока здесь побуду, — выдает Николя с дороги. — У меня что-то бок прихватило!

— Не подохни только, — отвечаю, даже не оборачиваясь. — Тащить тебя обратно не собираюсь. Здесь отпою, как уж получится.

— Хватит надо мной смеяться! — орет вдогонку.

— Да пошел ты, гондон штопаный, — ворчу под нос. — Больно ты мне сдался. Еще смеяться над тобой.

Из дома доносится шум голосов. Звонких, но не женских точно.

Прислушиваюсь, пиная кроссовкой засохшую грязь на завалинке. А потом, дернув старую металлическую ручку на двери, захожу в избу.

Сразу — полная тишина.

Только редкие, пугливые шепотки.

— Есть кто живой? Хозяева?.. — спрашиваю, пригибаясь.

Потолки низкие — пиздец.

Либо дом так осел, либо для гномов строили.

В дальней комнате нахожу святую троицу: два страстотерпца с перепуганным чумазыми лицами и наш великомученик.

Бледный как полотно и с окровавленной ногой.

— Это за мной, парни, — говорит Леон, глядя на меня.

Не здоровается.

Спасибо тоже не слышу.

Неблагодарный, блядь.

— Ну и чего? Давно тут отдыхаете, парни? — спрашиваю и сажусь на коробку.

Она то ли от баяна, то ли от гармони. А может, это вообще одно и то же?.. Не знаю.

Я не музыкант. Обычный русский мужик, далекий от искусства. «Рамштайн» уважаю, потому что громко и серьезно звучит, и «Любэ» — на службе, за неимением первого, просто терплю, так сказать.

— Мы заблудились в лесу, — сообщает Леон. — А я под утро угодил в старый охотничий капкан. Ногу… разорвало!..

— Прямо-таки разорвало? — опускаю внимательный взгляд. — Ц-ц-ц…

— Там кровищи — лужа целая, — говорит один из подельников — самый рыжий.

Третий носом шмыгает, вот-вот разревется. Малой совсем. Лет тринадцать навскидку. Волосы торчком, нос крючком, сопли пистолетом.

— Ну е-мое. Идиоты малолетние!.. — зло цежу.

«Пиздюки тупоголовые», — это про себя. Цензура.

— Мы промываем, промываем, а кровь все не заканчивается. Рана капец какая глубокая, там шить надо, — продолжает повествовать рыжий.

— Не надо, — на удивление стойко отвечает Николаев сын. Даже на Федерику становится похож. Губы — точно ее — поджимает. — Ниче мне не надо.

— Чем промывали-то, спасатели?

— Водой, — Леон отвечает серьезно. — Колодец во дворе нашли. Заваленный был, но вода там чистая. Пили из него.

— Ладно хоть козленочками не стали, — хмурюсь.

Рыжий отпускает смешок, Малой шмыгает носом. Леон-Александр раздраженно закатывает глаза. Вылитая мать, когда она видит, что очередную сигарету закуриваю.

— Эх вы, — качаю головой и поднимаюсь с баяна, стягивая ветровку. — Кто ж водой раны промывает? И чему вас только на ОБЖ учат?

— Как телевизор тушить, — мелкий жалобно всхлипывает.

— И про… искусственное дыхание еще, — рыжий добавляет. — Рот в рот.

— Вот этого не надо, — воздух рукой разрубаю. — Щас запрещено!..

Склонившись над полусидящим-полулежащим Побединским, разматываю тряпку и аккуратно ее приподнимаю. Фиксирую ногу под коленкой, чтоб не дернулся, а он и не думает вроде. Терпит.

Рана действительно глубокая, еще и рваная.

От пальцев до самой лодыжки расхерачило и уже потемнело.

— Сухожилия-то не повредил? Идти сможешь? — прищуриваюсь, разминая пятку.

— Ай…

Леон стискивает зубы и смотрит мне в глаза. Повзрослел за лето, наглость с лица спала и щеки заодно увела.

Худой, как велосипед, стал, на папкиных-то харчах.

— Вроде могу, — пожимает плечами. — Сюда же как-то дошел.

Кивнув, пристально оглядываю остальных пацанов.

Кроме комариных укусов, ничего не замечаю. Свою ветровку с капюшоном отдаю самому мелкому. Судя по тому как трясутся — замерзли все трое, поэтому выбираю по возрастному принципу. Чтоб честно.

— Пойдемте уже. До машины часа три топать. Тебе — все пять, — обращаюсь к Леону. — Что вам в лагере-то не сиделось?.. Гамадрилы...

— Устали отжиматься, — расстроенно делится рыжий. — Еще и бегать заставляют.

— Пот экономит кровь — истина такая военная, — запечатываю рану тугой повязкой из какой-то старой скатерти. Я их так на войне наделался, что могу и с закрытыми глазами вязать. — На своем опыте прочувствуешь. Поотжимался бы, побегал — был бы целеньким. Поспал подольше да поссал поменьше. Делов-то.

Пацан зубы сжимает, но молчит.

Хороший знак: не скулит, не ноет, как некоторые.

— Пакет бы тебе, — хмурюсь, протирая ладони остатками скатерти, чтобы очистить их от крови. — Дождь если пойдет — худо тебе идти будет.

— А я там видел пакет. Сейчас. — Малой убегает и возвращается с прозрачным кульком. Ветровку мою придерживает, как юбку. — Такого хватит?

— Давай-ка. Хватит ему, — тут же завязываю. — Пойдемте уже. Там… еще батя твой. Сейчас богу душу отдаст, так натерпелся.

— Я не пойду, — Побединский-младший останавливается как вкопанный и округляет глаза.

— Куда ты денешься? — смеюсь, похлопывая его по плечу. — За свои поступки надо отвечать, Лев. Пошли давай.

Вот Лев — да. Ему больше подходит.

Леон все-таки как-то по-бабски вычурно.

— Он разорется на меня.

— Что есть, то есть, — морщусь, предвкушая концерт. — Но это лучше, чем сгнить здесь от заражения крови. Тебе укол нужен и рану зашить. Так что потерпишь, не сахарный.

На улицу выходим друг за другом.

Я — последний.

Сигарету закуриваю.

Можно расслабиться, нашли.

— Идет-плывет. Ни стыда, ни совести, — срывается пианист на сына. — Отец его по лесам, по полям должен бегать искать. Только о себе думаем, да?.. А я репетицию пропустил, между прочим.

Леон равняется с отцом, обходит его и пытается устоять от резкого, обидного тычка в спину. Рыжий от этого пугливо смотрит по сторонам, Мелкий рыдать начинает, а нам их еще по лесу тащить. Как бы вовсе не расклеились!

Пока папаша продолжает гундосить, а молодежь вялообразно хромает к лесу, выдуваю дым в серые облака.

— Завались, а?.. — рявкаю, обгоняя. — Воспитатель хренов.

Смотрит зло, но совету внимает. Молчит громко.

И правильно.

— Я первый иду, — бодро опережаю беглецов и убиваю комара на шее. — Остальные за мной. Ты тоже не задерживайся, — грубовато обращаюсь к Леону. — Скоро дождь будет.

— Как вы это поняли, Владислав Алексеевич?.. — задает вопрос в спину. Еще и с таким пиететом.

Оборачиваюсь и смачно затягиваюсь воздухом, а потом и сигаретой.

— Пахнет дождем. Сам не чувствуешь?

— Нет, — на полном серьезе принюхивается Леон снова и снова.

Парни переглядываются изумленно, а я качаю головой и отправляюсь дальше в путь.

— Погоду я с утра посмотрел... по интернету.

Смеются хором и топают теперь бодрее.

— Совсем шуток не понимаете. Молодежь, е-мое…