Глава 45. Влад

До машины добираемся сложно и долго. Все потому, что Льву реально тяжело идти. Он делает это стоически, превозмогая боль, но никак не показывая. Наверное, именно в этот момент я начинаю по-настоящему уважать пацана, окончательно убедившись, что он нормальный.

После небольшого дождя в воздухе стоит насыщенный аромат свежести, над нами раскинулись густые кроны деревьев, а сквозь листву пробиваются лучи августовского солнца. Если бы не ситуация, даже кайфанул бы от такой прогулки по лесу.

Жаль, что все неладно.

Поврежденная нога ближе к середине пути опухает, а из раны сочится не то кровь, не то серозная жидкость.

Приходится остановиться, чтобы обновить повязку.

Побединский начинает осознавать серьезность случившегося и как-то враз стихает. Больше не ноет и не ругает сына, а даже снимает с себя майку, чтобы было на что сменить грязную скатерть.

Последние метров восемьсот не выдерживаю — подхватываю Льва на руки и несу к машине. Он стискивает зубы, шумно дышит, но не возражает. Замечаю, что трясется, видимо, у него начинает жар.

Оказавшись на заднем сиденье моего автомобиля, даже вежливо благодарит.

Как только появляется мобильная связь, сразу звоню Федерике, но телефон у нее выключен. Серега признается, что дамочка с самого утра укатила на работу.

Стискиваю зубы и обещаю надавать ей по заднице. Обязательно по голой. Чтоб и ей побольнее, и мне поприятнее.

Говорил же: слушайся Азиата.

Бабы, твою мать.

Дальше затягивает круговорот, поэтому обо всем забываю. Мы добираемся до лагеря, передаем сбежавших бойскаутов руководству, потом везем Льва в больницу. И здесь роль Побединского оказывается просто неоценимой, потому что он — отец.

Он отец, а я никто.

Так, мимокрокодил… пока.

На рану накладывают семь швов, врач выписывает рецепты на препараты и дает поручение медсестре поставить все необходимое. Хочется настоять, чтобы парень остался в больнице хотя бы на ночь, но он категорически отказывается.

Когда подъезжаем к дому, солнце уже клонится к закату. Машины Федерики на парковке нет.

Хмурюсь.

— Пойдем, сынок, — Побединский небрежно мне кивает, выходит из машины и открывает заднюю дверь.

Его автомобиль припаркован у забора.

— Ну, — поторапливает сына. — Поедем уже…

Я постукиваю по рулю, оборачиваюсь и внимательно разглядываю Льва, снова крепко сцепившего челюсти, как в больнице.

Он смотрит прямо перед собой.

А глаза постепенно увлажняются…

Это кажется странным, потому что испытаний у парня сегодня была целая масса, но он ни разу не сдался и слез не показал.

Вспоминаю себя в шестнадцать-семнадцать. Дури было о-го-го и самоуверенности… если честно, хоть отбавляй. Молодость. Казалось, мне море по колено, а вот менять решения было стремно.

Люди вообще часто остаются где-то, потому что им страшно признать свою ошибку. Будто от этого она станет меньше или вовсе исчезнет.

— Он дома останется, — решаю за Льва, чтобы долго тут не рассиживаться. — Уезжай один.

— Что значит «дома останется»? Это что еще за новости? — папаня хватает сына за локоть. — Пойдем, я сказал.

Лев вырывается и… горько всхлипывает. Лицо опускает.

— Блядь… Николай… — рычу сквозь зубы, подаваясь вперед. Дать бы ему в бубен, так непедагогично получится. — Шел бы ты уже… репетировать. А он дома останется. Останешься ведь? — спрашиваю у пацана.

Он кивает и утирает слезы запястьем. Поворачивается к отцу и признается:

— Я к маме хочу. Я... соскучился.

Пианист, кажется, теряет дар речи. Хмурится, будто ноты вспоминает.

— Соскучился?.. Да пошли вы… — в итоге машет рукой и, прихрамывая, направляется к машине в одиночестве.

Лев тянется к двери.

— Пап… — зовет. — Ты только не обижайся... пожалуйста.

— Ай, иди ты…

Пианист садится в машину и резко газует. Уезжает.

Один.

— Покурим, — киваю, найдя заканчивающуюся пачку и поглядывая на Льва в зеркало. — Ты-то… Не куришь?

— Нет, — он уверенно мотает головой.

— Ну... и правильно, — закуриваю и бросаю зажигалку в карман. — Правильно. Вредно это, — смачно выдыхаю дымовое облако в приоткрытое окно. — Сильно вредно...

— Почему он такой? — задумчиво спрашивает пацан.

— Ты про кого?

— Про папу.

— Я… не знаю.

— Иногда думаю — и зачем мне такой?

— Да кто его знает? В жизни так много вещей, которые на хрен никому не нужны: прыщи, расческа для лысых, импотенция…

Он посмеивается и еще раз на нервяке всхлипывает, а я отворачиваюсь и смотрю прямо перед собой.

— Если бы у меня был отец, хотя бы такой… Я бы радовался.

— Правда?

— Конечно.

Вру.

А может и нет?

Так глубоко в себе не копался.

— Я не знаю, Лев. Из меня ведь тоже отец никакой. Наверное, это нормально. Быть так себе, если примера не видел, — усмехаюсь. — Мать у меня… Как ее назвали Брониславой, так и еде… в танке всю свою жизнь. Сильная, независимая, в гордом одиночестве.

— Как… мама?

— Вот еще, — смотрю на него с возмущением. — Мама твоя женственная и красавица невероятная, просто тащит все на себе... В общем, про то, от кого забеременела, моя мать никогда не рассказывала, а когда пришла в администрацию записывать и у нее спросили фамилию отца, так и сказала: «Запишите — Отец». Чтобы лишнего не сочинять...

— Я все думал, откуда у вас такая фамилия странная.

— Так и живу всю жизнь. Сам себе — Отец, — усмехаюсь и подношу сигарету к губам.

Лев долго молчит, а потом его словно прорывает:

— Я люблю его… Папа он… просто своеобразный… творческий… Но очень талантливый и на самом деле добрый.

— Это да… — закатываю глаза. — Добрый...

Для детей родители — всегда лучшие. Это нормально.

— Но я все равно его люблю. Каким бы папа ни был… Мы ведь не виноваты, что они с мамой развелись?

— Конечно, не виноваты, Лев. Просто… так бывает, е-мое. Пойдем уже…

Выкидываю окурок.

В дом зайти тихо не получается. Во-первых, с лестницы несется Пушистый — огромная, слюнявая морда, во-вторых, на Льва нападает Маша.

— Лео… Пливет, я так скучала!.. — запрыгивает к нему на руки. — Ты больше не обижаешься?

— Я и не обижался, Маш. — Лев стягивает единственную кроссовку и серьезно кивает Эльзе, разглядывающей нас со второго этажа.

Она хмыкает и, развернувшись, уходит в свою комнату.

— А где Сергей? — спрашиваю.

— Селега на кухне. Там у нас гости… Дяденька такой сельезный, но кла-асивый… В костюме и с челной болодой. — Маня перебирается ко мне на руки и доверчиво жмется. Пахнет как всегда — конфетами.

— Что еще за гости?..

Сердце забывает отбивать нужный ритм, когда из кухни выходит подполковник ФСБ Аскеров Ренат Булатович — человек, который позвонил мне в тот самый день после собеседования, пригласил к себе в Управление и настойчиво рекомендовал принять предложение о работе.

— Что-то случилось?.. — хрипло спрашиваю, быстро передавая Машу Леону.

Лицо будто кипятком обдает.

С ней что-то случилось...

— Пойдемте пообщаемся, Владислав Алексеевич… Дело не терпит отлагательств.