Глава 47

Глава 47

– Какие цветы ты любишь? – спросил он, не дав мне возразить. У него уже начался квест, и он горел желанием его пройти. – Ну, кроме твоего недружелюбного эпифиллума, – блеснул знаниями, доказав, что с памятью у него всё хорошо.

– Будете мне букеты дарить? – скептически хмыкнула я. Так и подмывало что-нибудь про его невесту ввернуть, но я не стала. Лучше не касаться этой темы.

Правда, если закрыть глаза, проблема никуда не денется, не исчезнет. А то, что его невеста – проблема, я не сомневалась.

– Почему бы и нет? – Алексеев сейчас – сама невозмутимость.

– Если честно, я не знаю, – призналась как на духу.

– Тебе никогда не дарили цветы? – кажется, он удивился.

– Дарили, – пожала я плечами. – Но никто не интересовался моими предпочтениями. А букет в подарок – это всегда приятно, поэтому сказать, что мне, например, не по душе розы, я не могу. Красивые цветы, но, наверное, и ромашки или астры мне бы тоже понравились. Дело не в сорте, а в чём-то другом.

– А в чём? – ему действительно интересно. Я вижу это в его глазах.

– Наверное, чтобы дарили от души. С радостью, а не по обязаловке.

– Ты какая-то неправильная девушка, – поморщился Евгений. – Обычно вы любите красивые цветы, подарки, антураж.

Теперь настал мой черёд смотреть на него с интересом.

– Это, скорее всего, вам неправильные девушки попадались. Ну, или печально, что на вашем пути только такие встретились.

– Расскажи ещё о великом бескорыстии, и я расплачусь, – поморщился он.

– Можно сказать, бескорыстия не существует, – улыбнулась в ответ. – Мы зависим друг от друга. Размеры только корысти варьируются. Может быть много, а может быть мало.

– Понятно. В тебе мало, поэтому ты другая. Выгодно отличаешься.

– Вы это так произносите, будто я каким-то страшным недугом страдаю.

– Нет, тебе кажется. Я просто пытаюсь понять. И познакомиться, безусловно.

Он смотрит на меня не отрываясь. Кто знает, что в его властной башке крутится. В этот момент мне становится его немножко жаль. Где-то у него что-то не стыкуется с тем, к чему он привык. Он жил по-другому. Я это понимаю.

Вещи я уложила. На самом деле, для этого немного времени нужно. Оставила вещи, которые собиралась сама надеть и во что Машку нарядить. Для ребёнка уготовлены новые впечатления. Она никогда не бывала за городом.

– Что случилось с вашей дачей? – спросил Алексеев.

– Продали, когда заболел папа. Нам нужны были деньги на лечение.

– Не помогло.

Он не спрашивает – знает, что отца нет.

– Помогло, – отвожу я взгляд. – Папа прожил на два года больше, чем по наилучшему прогнозу, что нам давали врачи. Может, прожил бы и дольше, но смерть Полины его подкосила.

– А этого уродца тебе тоже кто-то подарил, – кивает он на эпифиллум. С неприязнью, словно он ему враг.

– Я повторюсь: он кажется вам некрасивым, но вы ещё возьмете свои слова обратно, когда он зацветёт. Его подарили не мне. Цветок почти погиб, я его спасла от печальной участи и выходила. С тех пор он мой, и я не позволю вам его обижать.

– Я понял! – встрепенулся Алексеев. – Я всё понял! Ты спасатель! – наставил он на меня указательный палец. – Это твоя суть. Ты без этого не можешь!

Я оторопела.

– Откуда такие выводы? – плюхнулась я на кровать, потому что единственное кресло уже Алексеев занял, а мне срочно нужно было присесть.

– Очень простые и логичные выводы, – встряхнул он головой, будто там не помещалась гениальная мысль. – Зуб даю: это ты продала дачу. Это твоя инициатива была.

– Решение приняли коллективно, – собралась я ему возражать, но он меня не слушал – вёл дальше нить своих выводов.

– Но с продажами дачи возилась ты, я уверен. И вряд ли ваша старшая сестрица одобряла потерю недвижимости.

Ирка да, была против. Именно по этим соображениям. У неё ценность всего «нажитого непосильным трудом» сводилось к одному: что лично ей достанется в итоге. Кусок дачи как бы был ей положен, однако сильно выступать и возмущаться она не стала. Так, шипела по углам.

– Именно ты нянчилась с племянницей, а потом и опеку взяла. Это могла сделать и твоя мать, и сестра. Но почему-то ты. Хотя не почему-то, а вполне закономерно. Да хоть последний случай: это ты что-то там узрела в этом испорченном мальчишке, который пришёл наниматься поваром, хоть и невооружённым взглядом видно: ему эта работа сто лет не снилась. Только он в себя придёт и на все четыре лапы встанет – тут-то мы его и видели. Убежит, не оглядываясь.

– Слишком много негатива и чересчур мало веры в людей.

Он снова меня достал и рассердил. Я бы ещё ему много чего наговорила в сердцах, но тут на пороге появился предмет нашего спора.

– Обед готов. Прошу за стол, – сказал он ровным неэмоциональным голосом.

Слышал. Я уверена. И за Алексеева стало безумно стыдно. Ну что ж он за валенок такой чёрствый временами! Вообще не пойму, за что он на Яна взъелся.

– Прошу! – этот великий нагибатор уже на ногах и подал мне руку. В очередной раз решил поиграть в благородство и показать, что у него есть манеры?

На открытое противостояние я не пошла, решила лучше не конфликтовать – мы и так без конца ругаемся и бодаемся. Это уже все рамки переходит.

Руку мою он не отпустил. Буквально заставил взять его под локоть. Мы так и вошли в кухню и сразу же попали под расстрельный взгляд мамы Вики.

Она сразу же заметила это дикое несоответствие: её сын – крутой бизнесмен – под руку с няней.

Возможно, он хотел ей насолить или на нервах поиграть. Но мама Вика не сплоховала.

– Добрый день, Алиса! – улыбнулась она мне на все свои тридцать два, отчего сразу же помолодела лет на десять.

Улыбка у неё не натянутая, а вполне искренняя. Хотя кто знает, что у неё на душе творится.

– Здравствуйте, Виктория, – улыбнулась я ей в ответ, наконец-то выдыхая, потому что Евгений наконец-то меня отпустил и предупредительно выдвинул стул, чтобы мне удобнее было за стол сесть.

– Как у вас настроение? – вела светскую беседу за обедом мама великого диктатора.

– Замечательное, – старалась я отвечать как можно короче, потому что пахло так, что можно сжевать скатерть. Что бы Алексеев ни говорил, Ян – талантливый парень. И зря он в штыки его принимает.

– Не расстроились, что придётся ехать на дачу? – вела свою скрипку дорогая сердцу Евгения мамуля.

– Я очень этому рада. Уверена: Маше понравится, а я надеюсь, что мне разрешат покопаться в земле. Я семена купила.

Маму словно током прошибло.

Я видела, как она намертво зажала ложку в руке. Как в глазах её блеснули слёзы, а губы сжала она поплотнее. Я испугалась. Что опять я сделала не так? Там священная земля? Посягательство равно богохульству?