Глава 59

Глава 59

Евгений

Это какое-то счастье – обнимать её, целовать и не чувствовать сопротивления. Я проиграл и выиграл. Взял вершину и провалился в пропасть. Она в моих объятиях – и это так сладко, так крышесносно, так здорово, что захватывает дух.

Я прижимаю Алису к себе, чувствую все её изгибы. Мне так хорошо, что хочется кричать. Это какие-то совершенно новые ощущения, первобытная радость, когда хочется за волосы – и в пещеру.

Я отрываюсь от неё и тяну за собой. Не знаю, что делал бы, опомнись она, скажи она, что это неправильно, так нельзя. Всё можно. Она моя. И я не собираюсь отступать.

Но Алиса молчит. Идёт за мной. Я переплетаю свои пальцы с её. Сладко до судорог. До остановки дыхания. Я отравлен ею и умру, если вдруг она не захочет. Она моё противоядие. А я хочу жить. Очень. В эти незабываемые мгновения хочется просто жить, дышать и наслаждаться.

В тот момент я не очень хорошо соображал. Не думал о последствиях, вёл себя эгоистично, но свято верил, что делаю всё правильно. Никаких сомнений и колебаний. Оттолкни она меня, может, я бы очнулся, очухался, опомнился. Но Алиса шла за мной, не возражая. Мы оба понимали, чем всё закончится.

Ни один из нас не подумал о тех, кто остался на заднем дворе. Да плевать в те мгновения было на весь мир. Он существовал только для нас двоих.

Я целовал её неспешно, гладил затылок. Она пахла костром, ветром, горячим солнцем, что уже растворилось в ней и оставило свой след.

Мы теряли одежду, как осенние листья. Я смотрел на неё с восхищением, исследовал на ощупь, чертил руками линии, пробовал на вкус губами, ловил вздохи, ощущал ладонями мурашки по коже, наслаждался каждым мигом, впитывал в себя малейшие нюансы, заводился до предела, хотя куда уж больше…

А когда я прижал её к себе, то внутри словно что-то взорвалось. Хлопушка с конфетти. Фейерверк. Разноцветная радуга с очень-очень яркими дугами. И пахло почему-то конфетами с кислинкой и апельсинами, как в праздник. Я целовал Алису бесконечно. Долго-долго, пока стало нестерпимо просто её касаться.

Она металась, льнула ко мне, выгибаясь – очень красивая, желанная, самая лучшая. Цеплялась за мои плечи, манила, обещая если не рай, то блаженство. И всё, что случилось потом – взрыв, цунами, шторм, волны, накрывающие с головой и утягивающие на самое глубокое дно, где нет воздуха, а есть только раскалённое жерло подводного вулкана, что, извергаясь, вынесло нас на самый высокий гребень чувственного наслаждения.

Я слышал её стон. Чувствовал дрожь. Вторил ей и никак не мог остановиться…

Позже, мокрые и обессиленные, мы лежали в объятиях друг друга. Я боялся поднять глаза, чтобы ничего не сломать, не разрушить невольно. Лежал расслабленно, уткнувшись Алисе в плечо. И она не шевелилась. Только тонкие пальцы поглаживали мою руку, словно успокаивая, даря надежду, приободряя.

Я не жалел ни о чём. Ни на секунду, ни на мгновение. Но и разобраться в себе не мог. После всего, что случилось с нами, никак не мог прийти в себя.

Алиса пошевелилась. Я снова поцеловал её.

Наверное, мне стоило что-то сказать, но все слова словно выветрились, поблекли и спрятались.

– Я сейчас, ладно? – пробормотал я, продолжая её целовать. Мне срочно нужно было поставить голову на место, а поэтому я отправился в душ. Холодный, горячий, холодный, горячий, ледяной.

А когда я вернулся, её не было. Исчезла, словно ничего и не случилось. Лишь смятая постель да еле уловимый запах праздника.

Ни одной её вещички. И мои аккуратно повешены на стул. И сразу заныло в груди, будто кто там наждачной бумагой грубой провёл. Как-то это неправильно всё. Так быть не должно.

Я прокрался в комнату, где спала Матрёшка. Но там никого, кроме дочери, не было. Я прошёлся по всему дому – тишина. И только позже догадался выглянуть в окно.

Они сидели у затухающего костра, разговаривали о чём-то, уже негромко. Сосед откуда-то гитару приволок, бренчал по струнам, напевал что-то вполголоса, но у него всё равно получалось грубовато и отрывисто, будто он сапогом в грязь, а от него – брызги во все стороны. Но пел душевно – не отнять.

Я хотел было выйти, присоединиться, потому что опять эта упрямая девушка меня переиграла, а я выглядел как-то неправильно после того, что между нами произошло. Словно я сбежал. Хотя, наверное, так оно и было на самом деле. Но не потому, что струсил или отнёсся к произошедшему легко, будто это так, проходящая интрижка. Всё совершенно не так.

– Эх, жаль, что Женя уснул, – вздохнула мама. – Какой замечательный вечер сегодня!

И тут я понял, что выходить не стоит. Как говорят: померла так померла. А именно так меня, вероятно, выставила перед собравшимися Алиса.

– С другой стороны, пусть. Ему отдыхать нужно. Да и Маша может проснуться, а нас никого нет рядом, – добавила мама поспешно.

– Дети – они такие, – поддакнула Лизавета Петровна. – Сколько бессонных ночей… Но я бы ни за что не променяла их на что-то другое.

Надо же. Я никогда не задумывался о жизни Лизаветы Петровны. И даже не знал, что у неё есть дети. Оказывается, есть.

– Эх, молодёжь! – гаркнул дядя Вова и хлопнул ладонью по корпусу гитары. – Другая жизнь у вас! Ни песни спеть, ни подвиг совершить!

– Ну почему? – возразил ему Ян и потянулся к инструменту. – Если позволите.

Дядя Вова крякнул и крутнул крепкой шеей. Наверное, посмотрел насмешливо или недоверчиво – в полутьме не видно. А этот андроид гитару в руки взял, по струнам пальцами провёл, прислушиваясь. А потом заиграл.

Хорошо у него получалось. Не три аккорда, которые почти все знают. Что-то такое нервно-тревожащее, как у меня внутри. Ритмично испанское, когда гитара плачет и одновременно частит ритмом, похожим на биение сердца.

Андроид, одним словом. Идеальный во всём. И на кухне – бог, и заклинившую дверь открыть, и теплицу поставить, и на гитаре сыграть так, чтобы все заслушались.

Я видел, как смотрела на него Алиса. И снова тёмное что-то поднималось из глубин моего тела, душило и не давало дышать.

Ну, ладно. Померла так померла. Ты сама напросилась, моя несравненная няня.

В висках бился неровно пульс, вторя неспокойной мелодии. Точно так, прихрамывая, я отправился назад, в комнату, где, разметавшись по постели, спала моя дочь.

С остервенением рвал одежду, раздеваясь. А затем примостился на краю, чтобы Машку не потревожить. Мне было неудобно, но я лежал, не шевелясь, пока не уснул. Утро вечера мудренее – так я решил. А завтра мы с Алисой обязательно поговорим.