Глава 9

Я не успеваю ахнуть, как отец подруги вжимает меня в стену. Вклинивает свою ногу между моими и так сильно вдавливает в мою промежность, что там простреливает болезненным удовольствием. Открываю рот, чтобы сказать ему что-нибудь. Остановить. Заставить отступить. Шестым чувством я ощущаю, что если он прикоснется ко мне еще интимнее, случится катастрофа. – Нет, – произношу. Но это слово тонет в поцелуе. Растворяется на губах отца подруги. Проглатываемое им. Поглощаемое как самое сладкое лакомство. Гордей Анатольевич не церемонится. Сразу врывается в мой рот языком. Подчиняет меня себе. Заставляет все разумные мысли выветриться из головы. Остатками здравого рассудка пытаюсь призвать свою силу воли. Оттолкнуть мужчину, который прет на меня, как танк. Впиваюсь пальцами в его массивные плечи. Хочу отстранить от себя, но по какой-то причине они сгибаются, и я просто сгребаю ткань пиджака, как будто притягиваю отца подруги еще ближе. Его руки на моей талии. Сжимают, забираются в вырезы платья, ласкают чувствительную кожу. Потом скользят ниже и обхватывают мою попку. До боли, до судорожного всхлипа прямо в губы мужчины. Он рычит и еще сильнее впивается в мою кожу. Вжимает в свой пах, ритмично, но медленно и чувственно толкаясь так, что у меня не возникает сомнений, что за твердость упирается мне в живот. – Сучка, – рычит и прикусывает мою нижнюю губу. Сознание плывет. Я помню, что почему-то должна сопротивляться, но не помню причину. Просто обязана его оттолкнуть. Но его вкус, аромат его туалетной воды, этот животный рык и жадные руки – все это рушит мои барьеры и отбирает волю. Я мягкая, плюшевая игрушка в руках сильного мужчины. – Специально это сделала? – спрашивает и с рыком набрасывается на мою шею. Всасывает кожу, кусает, облизывает, ласкает губами. – Меня ждала? Провоцировала? – Нет, – выдыхаю, и мои глаза закатываются. – Не ждала. Не хотела. Не хочу. Пустите меня, – наконец вспоминаю, что надо оттолкнуть. – Сейчас Ева спустится и увидит нас. Нельзя. Не хочу. – Так нельзя или не хочешь? – спрашивает, продолжая путешествовать губами и языком по моей и без того чувствительной коже. Сжимает своими огромными ладонями мою грудь. Опытные пальцы умело отыскивают соски через ткань и сжимают до звезд перед глазами. В пах простреливает острым удовольствием. Изо рта непроизвольно вырывается стон. Я брыкаюсь, но как-то слишком вяло. – Саш! – кричит Ева. В этот момент музыка затихает, и я слышу, как подруга быстро спускается по ступенькам. Жду, что ее отец тут же отскочит от меня, но он не торопится. Глядя мне в глаза, еще раз сжимает мою грудь, а потом быстро касается губ своими и спокойно отходит в сторону кухни. Еще пару секунд я стою, обалдевшая от произошедшего, а потом бросаюсь в сторону лестницы. Когда добегаю до первой ступеньки, Ева как раз спускается. – Смотри, что нашла! – восклицает подруга, потрясая красивыми коронами с переливающимися кристаллами. – Что такое? Ты красная. – Твой папа… Он… – В этот момент вновь начавшаяся музыка в гостиной стихает, и дом погружается в тишину. – Приехал, – заканчиваю на выдохе. – Ты поэтому красная? Он тебя обидел, да? Сказал что-то плохое? – Я просто хочу уйти. Мне неловко в этом наряде. – Да брось, – смеется подруга. – Ты не в его вкусе. Он любит женщин старше тебя. – Дело не в этом. Просто… – Ева! – голос отца подруги громом разносится по дому, и я сжимаюсь. – Я наверх. Оббегаю подругу и поднимаюсь на второй этаж. Но замираю на верхней ступеньке. – Ева! – повторяет ее отец. – Да иду я, – недовольно цедит подруга и цокает каблуками в сторону гостиной. – Вы что здесь устроили? – строго спрашивает дочь Гордей Анатольевич, а у меня от его тона все внутри холодеет. – А что? Ты вообще должен был быть у своей этой… – Ева! – Ну пап! – возмущается она. – Я не осуждаю, просто не помню ее имени. – Тебе оно и не надо. Коктейли, Ева. – Безалкогольные, пап, – отзывается она. – Да и вообще. С каких пор ты стал таким моралистом? Знаешь же, что в клубе, например, я могу выпить. Слушай, я просто хотела поднять подруге настроение. Она совсем раскисла из-за этого пожара. Пап, у меня тут возникла идея. Только сначала скажи, почему ты вернулся так рано. Ты же сказал, что тебя не будет до утра. – Я сказал, что это вероятно, но неточно. Так что за идея? – Прежде, чем озвучу, хочу напомнить, что тебя по ночам почти никогда нет дома. Я остаюсь одна. Мне грустно и одиноко. – Не нравится мне, как ты подводишь к теме, – раздается голос Гордея Анатольевича. Я слышу шаги по гостиной, потом – звон стекла и льда. Похоже на то, что отец подруги наливает себе выпить. Мне надо уйти. Скрыться в комнате Евы. Переодеться в свою одежду и смыть макияж. Но я почему-то продолжаю стоять на лестнице, как будто там, внизу, решается моя судьба. Но это ведь не так. Просто там разговаривают дочь с отцом, и меня их беседа никак не касается. Но почему-то ноги отказываются двигаться с места. – Ну так что? – спрашивает наконец Гордей Анатольевич. – Какая идея пришла в твою светлую головушку? – в его голосе сквозит ирония, но не злая, а такая, с примесью ласки и нежности к дочери. – Папочка, – елейным голосом произносит Ева. – О, похоже, дело совсем труба, – судя по голосу, усмехается отец подруги. – Если я уже папочка, значит, это что-то, что мне точно не понравится. – Тебе понравится, правда. Только я хочу, чтобы ты помнил о том, что я правда часто бываю одна. Мне грустненько и страшненько. – Ты хочешь завести собаку? Или кота? – Ой, нет, – отвечает моя подруга. – Животных я хотела в двенадцать, но ты тогда не разрешал. А теперь я уже не хочу. – Тогда что? Ева, не тяни несуществующего кота за причинное место, – немного раздраженно бросает Гордей Анатольевич. – Я тут подумала, как было бы круто, если бы Саша жила с нами. Отец подруги давится своим напитком, судя по тому, как он начинает кашлять. А я едва успеваю покрепче схватиться за перила, чтобы не полететь кубарем по ступенькам вниз. Да уж. Кажется, новая идея Евы нравится только ей одной. Но что ответит Гордей Анатольевич на это?