28

Борис

— Самолет вылетает завтра утром, но в офисе я смогу появиться только после обеда, — отчитывается Стефания. — Вопрос настолько срочный? Сона уже неплохо ориентируется в документообороте, и если дело не терпит отлагательств, она могла бы вам…

— До завтра потерпит, — перебиваю я. — Как приедешь, первым делом зайди ко мне.

— Хорошо, Борис Александрович, — покорно отзывается помощница. — Я сегодня с Репиным увижусь. Привет от вас передать?

При упоминании имени давнего знакомого на лице само собой возникает усмешка. Мы с ним в свое время много дел наворотили.

— Передавай конечно. Чуть позже сам ему наберу.

Закончив вызов, я смотрю на часы. Через полтора часа должна состояться встреча по поводу строящегося объекта в Балашихе, но теперь ясно, что ее придется перенести. Отсутствует нужный комплект документов. Из головы вылетело, что Стефании два дня не будет в офисе.

Потерев переносицу, я откидываюсь в кресле. Полный идиотизм. Можно было бы переадресовать поручение Соне, но я этого не сделаю. Потому что это означает провести с ней наедине минимум полчаса, объясняя, что и для чего мне необходимо. А я обещал себе держаться подальше, прежде всего ради нее самой.

Хотелось бы иногда иметь поменьше опыта за плечами и не понимать, что означает это немое ожидание в ее глазах. Но я, к сожалению, понимаю, и от этого порой становится до невыносимости хреново. Ожидание в ее глазах сродни надежде. Что когда-нибудь я сломаюсь и подойду к ней сам. Скажу, что все сказанное раньше — полная ерунда, и на самом деле нам суждено быть вместе.

А я не скажу, потому что это неправда. Будь она кем угодно, но не лучшей подругой моей единственной дочери, я бы наверняка наплевал и на ее возраст, и на то, что для человека, вроде меня, такой наивный, еще не видавший жизни цветок едва ли подходящий вариант, и рискнул бы попробовать. Так уж вышло, что эта восемнадцатилетняя девчонка чем-то меня зацепила. Я и сам не понял, когда именно это случилось: то ли в нашу первую встречу на вокзале, то ли днями позже. Да, Сона определенно красивая, но красивых женщин в столице навалом, и их я перепробовал немало. И тем, что пытается видеть меня лучше, чем я есть, она тоже не удивила. Они все пытаются, и каждая по разным причинам.

Так что же в ней нашлось особенного для меня? А вот черт его знает. Может быть, исходящее от нее чувство одиночества. Ленка, хоть и ее ровесница, совсем другая. Ведет себя на свой возраст, кутит, косячит, наслаждается жизнью. Сона иная. Да, не без ребячества, но все же есть в ней какие-то несвойственные ее возрасту надлом и глубина. Она вроде и пытается быть, как сверстники, но не получается. Я таким же был в ее возрасте, да и остался, наверное. Знакомых кругом до хрена, а в душе на всю жизнь одиночка.

Но Ленка никогда не поймет. Да и я сам бы на ее месте не понял. Вчера они в университет вместе ездили и за чашкой кофе сплетничали, а завтра я ее подругу за руку на ужин приведу в качестве своей спутницы. Прятаться тоже не вариант, мне уже не по возрасту. Да-а. Болевых точек у меня всего две: родители и Лена, и жизнь искусно надавила на последнюю. Знал бы, что в такое вляпаюсь, ни за что бы не поддался на уговоры дочери разрешить «пожить у нас одной хорошей девушке».

Ладно, и не такое переживали. Время, как я уже знаю, лучший лекарь, а у меня с ним, к счастью, проблем не наблюдается. У восемнадцатилетней Соны тем более. Необъяснимая тяга к ней пройдет, как и ее чувства. Хотя меня, конечно, сильно пробрало в тот день, когда она мне в любви призналась. Я даже сам не ожидал, что настолько. Я ведь с ней тогда жестко поговорил — чтобы наверняка любую надежду затоптать, но она все равно не смолчала. Будто хотела быть честной и по-другому не могла.

Выдернув себя из невеселых раздумий, я поднимаюсь. Если уж встреча отменилась, заеду в пару мест, а потом, возможно, в спортзал. Неплохо будет поколотить грушу.

Звонок с незнакомого номера застает меня на выходе из банка. Мигающая комбинация цифр ни о ком мне не напоминает, но между лопаток все равно вспыхивает знакомое напряжение — предчувствие опасности, которое в прошлом много раз меня выручало.

— Борис Тихонов? — спрашивает плохо поставленный женский голос.

— Это я. Чем обязан?

— Вам звонят из приемного отделения центральной городской больницы…

Пальцы до хруста стискивают корпус мобильного.

— Что с моей дочерью?

— Тихонова Елена, 2004 года рождения, это ваша…?

— Да, моя, — перебиваю я, с грохотом захлопывая за собой дверь Мерседеса. — Что с ней?

— Она попала в аварию. У нее сотрясение мозга средней степени тяжести, несколько ушибов… На данный момент ее осматривают врачи… Она в состоянии шока, но ее жизни ничего не угрожает…

Болезненная хватка в груди ослабевает. Ее жизни ничего не угрожает. Это главное.

— Адрес свой назовите. Я сейчас буду…

— С ней в машине была еще одна девушка, — продолжает гундосить голос по ту сторону. — С этой все гораздо хуже. Удар пришелся на ее сторону. В данный момент она находится в реанимации без сознания. Если вы знаете контакты ее родителей, то нужно им сообщить.

Остановившись возле больницы, я беру тайм-аут в две минуты, чтобы успокоиться. До сих пор не получается взять эмоции под контроль. Сбросив звонок Виталия, которого отправил решить возникшие вопросы с патрульной службой и прислать мне видео произошедшего, выхожу из машины. Я потом посмотрю на аварию и сам лично займусь этим всем.

Узнав в регистратуре, в какой палате находится моя дочь, я поднимаюсь на третий этаж и захожу в нужную. Лена в сознании, лицо разбито, голова перебинтована. Заметив меня, она пытается сесть и тянет ко мне руки. Ее грудная клетка начинает быстро вздыматься, в то время, как в мою будто вонзается что-то острое.

— Папочка… — ее голос охрипший и севший.

Я тут же оказываюсь рядом и прижимаю Лену к себе. Несильно. К ней сейчас страшно прикасаться, кажется такой хрупкой и маленькой.

С ее губ слетает тихий и вымученный вздох, а потом дочь скатывается в истерику, все ее тело содрогается от рыданий, сильно меня пугая.

— Папа… Это я… Сона из-за меня… Я не заметила красный сигнал светофора. Все случилось так быстро, я даже ничего понять не успела. А потом удар… — вцепляется в воротник моей рубашки. — Врач сказал, что Сона без сознания и пока не дает никаких прогнозов на ее счет. Я не специально. Я этого не хотела, она ведь пережила в прошлом ту ужасную аварию… И сейчас опять…

Избыток боли в ее голосе загоняет в мою грудь еще одно острое лезвие.

— Тише, — пытаюсь говорить спокойным голосом, но внутри меня разрывает на части от признаний дочери и воображаемых картинок того, что они пережили с Соной.

— На мне ни царапины, а она в реанимации… Лучше бы я вместо нее… Я не хотела. Сделай что-нибудь, папа, — умоляет меня Лена, не переставая плакать, отчего ткань моего пиджака стремительно намокает.

— Не реви, — обхватываю ее затылок и прошу на меня посмотреть. — Все будет хорошо, слышишь? — заверяю ее и сам на это надеюсь, в противном случае… отказываюсь думать, что это окажется не так.

Я нажимаю кнопку вызовы медсестры, и когда та появляется в палате, прошу сделать Лене укол успокоительного. Глажу дочь по голове, пока она не проваливается в сон, и иду на поиски врача, чтобы узнать о состоянии Соны. Возможно, мне разрешат ее увидеть, хотя маловероятно, если она сейчас находится в реанимации.

Пообщавшись с Боровицким, врачом Соны, чувствую, как меня опять начинает штормить. В глазах темнеет от эмоций, когда он перечисляет повреждения девочки. Кажется, он еще что-то говорит, но я пропускаю эти слова мимо ушей, вспоминая нашу первую встречу, и то, как Сона стыдливо опускала глаза, когда я заметил шрамы на ее руках.

— К ней можно? Хотя бы на пару минут, — прошу я и тянусь за бумажником в карман пиджака, чтобы отблагодарить.

— Уберите. Это лишнее. Девушка сейчас находится в реанимации. Состояние тяжелое. Я бы в любом случае не пустил, будь вы даже ее родителем…

— Ее мать сейчас за тысячу километров, я единственный близкий человек, — перебиваю его. — Буквально на пару минут, — не припомню, когда был таким вежливым в последний раз, но сейчас хочу увидеть эту маленькую беззащитную девочку, которой необходима моя поддержка.

Подумав несколько мгновений, Боровицкий достает телефон и кому-то набирает, дает разрешение мне пройти и кивает головой, чтобы шел за ним. Позвоночник продирает озноб, когда я переступаю палату и вижу Сону.

Губы белые, обмотанная проводами… Такая хрупкая и маленькая. Так неправильно. Так не должно быть.

— Не подходите, — доносится голос врача, когда я делаю к ней шаг.

— Я на пару секунд, — руки сами тянутся к ней и касаются кончиков ее пальцев.

Они холодные. Я аккуратно сжимаю их и наблюдаю за ее лицом, точнее тем, что сейчас видно, надеясь увидеть хоть какую-то реакцию, но ничего не происходит. Сона подключена к аппарату искусственной вентиляции легких, а буквально несколько часов назад смотрела на меня в коридоре офиса.

— Ну все. Достаточно, — произносит механический голос за спиной.

Делаю шаг назад, отпуская руку Соны, и выхожу из реанимации, чувствуя, как в грудь прилетает третий острый предмет, окончательно кромсая внутренности на куски. Заглядываю на обратной дороге к дочери. Лена спит. Я поправляю ей одеяло и иду на стоянку.

Домой возвращаться не хочу, но необходимо решить несколько вопросов. Возможно, договориться с клиникой, у которой лучше условия, чтобы перевести туда Сону. Но пока не уверен, что врач разрешит это сделать.

Возвращаюсь к машине и долго курю, глядя на здание больницы. Перед глазами стоит лицо Соны. Только не обмотанное проводами, каким я увидел его несколько минут назад, а с нежной улыбкой и искрящимся взглядом. По позвоночнику ползет холод от осознания, что ее жизнь находится сейчас на волоске…

Выкидываю окурок и достаю телефон. Не люблю быть гонцом плохих вестей, но я действительно единственный близкий человек для Соны после ее матери, который бы мог о ней позаботиться в этом городе. Мне необходимо ей сообщить, что ее дочь находится в реанимации в тяжелом состоянии по вине моей дочери. А ведь пару часов назад я думал, что у меня и у нее в запасе есть куча времени.