29

— Борис Александрович, вы второй день не появляетесь в офисе… Как дела у Лены и Соны? — с заминкой спрашивает Стефания, когда я отвечаю на ее звонок.

Зажимаю переносицу двумя пальцами, прикрыв уставшие глаза. Действительно, второй день не могу доехать до работы. Чувствую себя полностью вымотанным. Особенно после встречи с матерью Соны. Несколько часов назад я отвез ее на квартиру, которую помог снять ее дочери. Готовился к тому, что Ирина Сергеевна будет лить слезы в больнице, обвинять меня и Лену в аварии, клясть на чем свет стоит, но ничего подобного не прозвучало в наш адрес. Увидев ненадолго дочь, тихо сказала, что Сона сильная и обязательно выкарабкается, а потом не проронила ни слова до самой квартиры, отвернувшись к окну.

Теперь отчасти я понимаю, в кого эта девочка, которая цепляется сейчас за жизнь в стенах реанимации.

— Борис Александрович?.. — снова звучит в динамике голос Стефании.

— Лена почти в порядке. На следующей неделе обещают выписать домой.

— А Сона?

Это имя отзывается мучительной болью в груди.

— Пока не приходила в себя. Состояние стабильно тяжелое.

— Ох, — вздыхает Стефания. — Если что, вы звоните… И еще… Сделку Ивахненко без вас отказывается завершать, а завтра еще суд с Гордеевым, нужно ваше присутствие, он подал повторный иск…

— Да, я буду, — перебиваю помощницу, бросив взгляд на часы.

На четыре у меня назначена встреча со следователем, потом я обещал заглянуть к Лене, но все планы рушатся, когда я заезжаю домой, чтобы переодеться. Мне звонит Вика, сообщая, что подъехала к моему дому и требовательным голосом просит открыть дверь.

Скрепя сердце, впускаю бывшую жену на порог.

— Надеюсь, у тебя что-то срочное, потому что я сильно опаздываю.

— Очень срочное, Борь, — она сильно нервничает. — Наша дочь… Ты в курсе, что ей грозит срок? А если ее подружка умрет, то…

— Ты ради этого приехала ко мне? — угрожающе перебиваю ее.

— И не только. Я хочу, чтобы Лена опять жила со мной. Мы договаривались, что ты будешь за ней смотреть, и с ней ничего плохого не случится, а на деле…

— На деле ты в таких же родительских правах, как и я, но напомню, что ты выбрала получать ежемесячно деньги до ее совершеннолетия, чтобы не заниматься воспитанием дочери. Да, Лена виновата в аварии, но понесет не такое суровое наказание, которое предусмотрено уголовным кодексом, потому что Сона придет в себя. Врач говорит, что ее состояние стабилизируется. По поводу того, чтобы Лена жила с тобой — исключено.

Вика хмурит брови.

— Придет в себя, конечно, ее подруга! — взвивается она. — Но когда это случится, ты бы отдал им все, что попросят, а еще лучше не дожидался этого и заплатил им деньги, чтобы нашу дочь не посадили.

Я стискиваю челюсть с такой силой, что начинает трещать череп. Поднимаю руку вверх и смотрю на часы.

— Если у тебя все, то у меня еще куча дел, — киваю Вике на дверь.

Направляюсь к машине, чувствуя, что лимит моего терпения исчерпан.

— Тебе всегда было не до нас с дочкой. Даже сейчас наплевать! Дела, дела, обязанности перед кем-то, но не перед семьей, — гневно бросает мне в спину.

Я останавливаюсь. Словно и не было развода и нескольких лет, которые мы живем порознь.

Собираюсь напомнить истинную причину развода, но передумав, говорю Виталию, чтобы он проследил, как бывшая жена покинет территорию моего дома.

Очередной звонок из больницы застает меня в дороге, когда я еду от следователя. Боровицкий сообщает, что Дудаева Ирина Сергеевна, мать Соны, вернулась и собирается оставаться ночевать под дверями реанимации, интересуется, ли есть где ночевать этой женщине.

— Да, есть. Я скоро буду в больнице и отвезу ее домой, — завершаю разговор и еду в офис, а потом прямиком в больницу.

Заглядываю к дочери. Лена чувствует себя лучше, если так и дальше пойдет, то через неделю она действительно будет дома. Но есть нюанс. Каждый раз, спрашивая про Сону, она сильно плачет, и мне приходится вызывать медсестру, чтобы дочери сделали успокоительный укол. Я всерьез опасаюсь за ее психическое состояние.

Жизнь не всегда справедлива. А в данном случае вдвойне.

Лена засыпает, и я направляюсь на этаж выше, где находится реанимация. Ирина Сергеевна сидит на стуле возле стеклянной двери и смотрит в одну точку. Разбитая, но не сломленная.

— Давайте я отвезу вас на квартиру? — предлагаю я, останавливаясь рядом. — Не стоит здесь ночевать.

— Я хочу остаться здесь, — мотает она головой. — Сона единственное дорогое, что у меня есть. Потерять дочь для меня равносильно смерти, — поднимает на меня пронзительный взгляд.

Меня будто огнем обжигает, потому что сейчас на меня смотрят Сонины глаза.

— Вы ведь тоже испугались за жизнь Лены, когда узнали об аварии? Наверное, вы понимаете, о чем я говорю? — спрашивает она.

Я ничего не отвечаю, просто киваю. Умалчивая о том, что из меня будто выкачали всю кровь, когда услышал, что Сона сильно пострадала и ее жизнь находится на волоске.

***

— Пап, а мне нельзя в больнице остаться? — шепчет Лена, уставившись в боковое стекло. — Разве честно, что я домой еду, а Сона там одна лежит?

— Во-первых, не одна, а под присмотром врачей, которые дежурят сутками, а во-вторых, разве ты чем-то сможешь ей помочь? К тому же, тебе нужно учиться.

— Пап! — в голосе дочери слышится отчаяние пополам с возмущением. — Как я смогу думать об учебе после всего?

— В первую половину дня будешь учиться, а во вторую ходить к психотерапевту, чтобы поскорее прийти в себя, — чеканю я, давая понять, что спекулировать на моей жалости не получится. — Времени для терзаний у тебя было предостаточно. Пора возвращаться в реальную жизнь.

— Но я не могу, неужели ты не понимаешь? — по щекам Лены катятся слезы. — Думаешь, легко сидеть на лекциях и знать, что я виновата в серьезном ДТП? Что из-за меня лучшая подруга борется за жизнь?

Раздраженно вздохнув, я поворачиваюсь к ней. Дни выдались сложными, да и я не железный.

— Есть альтернатива предстать перед судом и получить тюремный срок. Такой вариант событий тебя больше устраивает?

Побледнев, Лена вжимается в кресло и замолкает. Ничего. Пора как-то приводить ее в чувство. Это я привык относиться к ней как к ребенку, а на деле-то ей уже восемнадцать. Я в ее возрасте чего только не повидал.

— Сегодня у меня встреча в прокуратуре. Будем стараться решить вопрос полюбовно, — уже мягче продолжаю я. — Водитель внедорожника переживает в основном за машину, с ним я лично решу. Твоя задача на сегодня — собраться и продолжать жить. У меня сейчас забот и без того предостаточно. Поняла?

Кивает.

Лене тоже полезно иногда вспомнить о том, что она уже совершеннолетняя. Заявись к ней палату менты с допросом и угрозами, она вряд ли стала бы так долго горевать. Инстинкт самосохранения никуда не деть.

— Пап, а если Сона…

— Ничего плохого с Соной не случится, — отрезаю я слишком резко, чтобы заодно подальше откинуть эту мысль и от себя. — Она молодая здоровая девушка, рядом с ней лучшие врачи. Скоро пойдет на поправку.

— Спасибо тебе за все, что ты делаешь… — помолчав, тихо произносит она. — Даже не отругал меня ни разу за то, что… Хотя ты ведь постоянно говорил, что я езжу невнимательно…

— Ты ведь неглупая. Думаю, сама все понимаешь. И что машина тебе в ближайшие пару лет не светит, тоже.

Дочь снова кивает.

— А Сона, когда выпишется из больницы, сможет снова у нас жить? Ей ведь нужен будет уход.

Я ничего не отвечаю, а Лена, к счастью, не решается переспрашивать. Нет смысла загадывать так далеко. Есть, в конце концов, ее мать, есть личное решение Соны. Разумеется, на это время она будет обеспечена всем необходимым. Деньги — это самое малое, чем я могу помочь их семье.

Оставив Лену дома под присмотром домработницы, я еду на встречу со вторым участником ДТП. Тот ждет меня с готовой справкой от оценщика. Быстро подсуетился. Пробежавшись по ней глазами, я усмехаюсь. Побитую трахому пятнадцатилетней давности ему обсчитали дороже, чем мой Мерседес.

— Запчасти редкие, — мямлит он, поймав мой скептичный взгляд. — Сейчас таких уже не выпускают.

Открыв подлокотник, я протягиваю ему бумажный сверток.

— Это включая моральный ущерб. Надеюсь, машину ты все-таки чинить не будешь и купишь что-нибудь свежее.

По жадному и опасливому взгляду мужика заметно его желание пересчитать деньги, но вместо этого он просто прячет пачку в карман и неуверенно осведомляется:

— Ну… Я тогда пойду?

— Иди, — киваю я, глядя как он неловко дергает ручку пассажирской двери. — Валерий, ведь, правильно? Надеюсь, мы с тобой все раз и навсегда порешили, и в дальнейшем сюрпризов от тебя не будет. Не советую искушать судьбу.

Кивнув, мужик садится в небольшой красный хетчбэк и, подняв за собой облако пыли, уезжает. Я искренне рассчитываю, что он воспринял мои слова серьезно.

….. После встречи в прокуратуре, еду прямиком в больницу. В офисе теперь бывать получается только набегами, а самые важные вопросы решаются по фейс-тайму. Стефания молодец — важные рабочие моменты взяла на себя, и это несмотря на отсутствие помощницы.

Возле реанимации меня застает уже знакомая картина: мать Соны, словно застывшая статуя, сидит в посетительском кресле.

— Вы хотя бы спите? — спрашиваю я, садясь с ней рядом.

— Здравствуйте, — безлико здоровается она. — Сплю понемногу.

Мне сложно с ней общаться. Наверное, будь она на взводе и бросайся обвинениями, было бы куда проще. В концов концов, ее единственная дочь по вине Лены лежит в реанимации, и женщина имеет полное право. Но она этого не делает, и потому я всякий раз не знаю, что сказать. Утешения она не просит, а если и плачет, то лишь тогда, когда никто не видит.

— Давайте я вызову вам такси до дома, и вы немного отдохнете. Со дня на день Сона придет в себя и захочет вашего внимания.

— А если она проснется, а меня тут не будет? — тихо говорит она, не глядя на меня.

— С врачами есть договоренность. Они сразу же вам позвонят, можете не сомневаться. Я сам планирую дождаться главврача. Если Сона очнется в это время — обязательно вам наберу.

Женщина кивает, пусть и с заминкой. Едва ли потому что я хорош в уговорах — скорее она действительно вымотана. Такси приезжает за ней через десять минут, после чего я звоню Боровицкому.

— Денис Евгеньевич, скажи своим, чтобы ненадолго меня в реанимацию пустили.

Эту просьбу от меня он слышит уже не в первый раз и больше не отказывает. Особенно после сообщения о том, что в течение месяца в их больницу приедет новое оборудование из Германии.

Прикрыв за собой дверь, я опускаюсь перед кроватью Соны на корточки. Сегодня она не такая бледная, как была все эти дни, хотя возможно, мне просто нравится так думать.

— Заотдыхалась ты, малыш. Хватит. Университет тебя ждет, мама приехала. Волнуется за тебя. Ты же сильная девочка, всегда такой была. Просыпайся.

Говорить с самим собой мне несвойственно, но в холодных больничных стенах это получается естественно. Просто это единственное место, где можно отпустить наружу тревогу и призрачное чувство вины.

— Я ведь тоже могу ошибаться, малыш, — я осторожно глажу ее прохладную кисть. — Кажется, что в запасе есть еще куча времени на все. А выходит, что не всегда.

Я сижу рядом с ней еще минут десять — максимум, который здесь позволяют. Трогаю на прощанье ее волосы и обещаю, что завтра снова вернусь.

— Вы помните, да? — говорю ожидающей снаружи санитарке. — Как только очнется, сразу звоните мне и ее матери.

Кивнув, девушка скрывается за дверью, а я с тяжелым сердцем продолжаю путь по коридору. Хорошо, что на сегодня есть еще дела. Помогают отвлечься.

— Борис Александрович! Борис…

Я резко оборачиваюсь. Гулко дубасит сердце. Возле двери в реанимацию стоит все та же санитарка и отчаянно машет руками.

— Вы сказали, сразу сообщить. Очнулась… Дудаева очнулась!