31

— Тебе как тут, комфортно? — тихо, почти шепотом спрашивает мама, сжимая мою руку. — Палата вроде бы хорошая.

— Все отлично, — стараюсь улыбнуться я, несмотря на то, что любая мимика отдается в голове тянущей болью. — У меня даже личная сиделка есть. И кормят, как в ресторане.

— Борис все оплачивает, я так поняла?

Ни аварии, ни десятидневной коме не удалось притупить мои чувства: при звуке его имени в груди по привычке екает.

— Да, он. — И, смутившись, считаю нужным пояснить: — Просто чувствует вину, из-за того что Лена была за рулем.

— Видно было, что он очень переживает. Каждый день сюда приходил, хотя и человек занятой.

Сердце начинает биться быстрее, разгоняя по онемевшему телу кровь. Значит, Борис меня не обманул. Он действительно приходил ко мне каждый день и просил проснуться.

— Ты гораздо лучше выглядишь, — продолжает мама, нежно погладив меня по щеке. — Хотя бы лицо порозовело… А то я когда тебя увидела…

Оборвавшись, она отводит взгляд, а ее губы начинают дрожать.

— Мам… — зову ее я. — Мамуль… Ну не плачь, пожалуйста. Все позади. Я жива и иду на поправку.

Мне нестерпимо больно оттого, что маме, любящей меня больше всего на свете, приходится переживать этот кошмар во второй раз. Она держится ради меня, стараясь не показывать ни слез, ни эмоций, за это я чувствую свою вину, хотя и не должна. Я ведь была просто пассажиром.

— Мам, прости меня, ладно?

Она вскидывает мокрые глаза.

— Да ты что, девочка моя? За что мне тебя прощать?

— За то, что тебе пришлось бросить работу и приехать сюда. Нервничать и сутками сидеть под дверью реанимации.

— А как иначе? — На ее лице появляется подобие улыбки, которое моментально меркнет. — Ты ведь самое дорогое, что у меня есть. Моя радость, моя гордость… Лучший ребенок на свете.

От такого обилия ласковых слов, моя нервная система сдает, и по щекам текут первые слезы.

— Мам… Я тебя очень люблю… — Я тщетно пытаюсь проморгаться, чтобы убрать мутную пелену с глаз. — Очень… Прости, пожалуйста… Прости.

Поднявшись со стула, мама пытается меня обнять, насколько это позволяют сделать моя перебинтованная голова и катетер, торчащий из руки.

— Глупенькая моя. Я тебя тоже очень люблю… Все теперь будет хорошо. Я каждый день молилась, чтобы Бог тебя не оставил. Знала, что он тебя не заберет. Не может он быть таким жестоким.

Будто почувствовав льющие через край эмоции, в палату заходит медсестра. При виде плачущих меня и мамы она становится предельно серьезной.

— А вот волноваться вам нельзя — вредно для самочувствия.

— Мы от радости плачем и обнимаемся, — заверяю я, пытаясь стереть слезы негнущейся рукой.

— Могу сделать укол успокоительного, — предлагает она, на что я конечно же отказываюсь. Хватит с меня медикаментов.

— Ладно, доченька. — Мама, будто смутившись нарушенным режимом, подхватывает свою сумку и встает. — Тебе сейчас действительно волноваться нельзя, а тут я со своими слезами. Отдыхай, ладно? Я тебе вечером напишу — справиться о самочувствии.

Я киваю. Не потому что хочу маминого ухода, а потому что ей правда нужно отдохнуть. Видно, что все это время она не спала: глаза запавшие, похудела.

— Мам! — окликаю ее в дверях. — Только рано не приезжай, ладно? Выспись, как следует. Ради меня.

После того как она уходит, я около получаса смотрю в потолок, проматывая события двух минувших дней. Подсчитываю, сколько раз мне ставили капельницу, сколько раз делали перевязки и уколы. Проверяю свою память. Самый большой мой страх — стать умственно неполноценной и не иметь возможности вернуться к нормальной жизни. Какое будущее тогда меня ждет? Быть обузой для мамы и вызывать в людях жалость? Забыть о том, что когда-нибудь любимый мужчина снова взглянет на меня, как на женщину? Распрощаться с возможностью стать успешной? Что может быть хуже?

Но память, к счастью, меня не подводит, и нервное напряжение понемногу начинает спадать. Прикрыв глаза, я пытаюсь уснуть. В школе врачи в один голос говорили, что процесс реабилитации во сне идет быстрее. А я очень хочу поскорее выписаться. Чтобы мама перестала за меня переживать и смогла вернуться к работе, а я в университет. Сейчас кажется диким, что последние несколько недель я жила на автомате, без радости. Сегодня я бы многое отдала, чтобы очутиться в съемной квартире с учебниками. Хорошее напоминание, что радоваться жизни нужно уметь, несмотря ни на что.

— Сона, — улыбающееся лицо медсестры снова появляется в дверном проеме. — А к тебе снова гости.

Мое сердце делает головокружительный кульбит и взмывает к горлу. Я машинально ощупываю повязку на голове, словно это помогло бы выглядеть лучше. Наверняка пришел Борис.

Но вместо него в палату заходит Лена. Без макияжа, в серых спортивных штанах и мешковатой футболке родом из школьных лет.

Слабо улыбнувшись, она машет мне рукой.

— Привет. Пустишь?

Может быть, с моей головой не все так хорошо, как я думала, потому что сейчас я не нахожусь с ответом.

Я покрываюсь мурашками, когда Лена, так и не дождавшись моего ответа, проходит в палату и присаживается на стул, где еще недавно сидела моя мама.

— Ты как? Врач сказал, что тебе уже лучше. Мне разрешили ненадолго тебя навестить, если ты не будешь против… — Лена обводит тусклыми глазами пространство между нами. — Ты же не против? — смотрит на меня с надеждой.

Я не сразу нахожусь с ответом, по-прежнему испытывая замешательство.

— Голова побаливает и много ушибов, — отвечаю механическим голосом на ее вопрос про самочувствие и тянусь к повязке на лбу, кожу под ней нестерпимо жжёт, а перед глазами возникают ужасные картинки аварии. Я на секунду зажмуриваюсь, чтобы взять себя в руки, потому что, оказывается, я ещё не готова к этой встрече, но не знаю, как сказать об этом.

— Сона, — Лена тянет ко мне руку и накрывает мою ладонь своей. — Я так за тебя переживала. Пожалуйста, прости меня. Если бы с тобой что-то случилось… — ее голос осекается, и она громко шмыгает носом, а на глазах выступают слезы.

Мое сердце больно сжимается в груди, я не привыкла видеть Лену такой разбитой. Будь я на месте подруги, тоже переживала и плакала. Но каждый из нас на своем. И я не представляю, как смогу снова доверять Лене и общаться, будто ничего не было. А если бы я превратилась в овощ по ее вине, и на мамины плечи легла б забота о недееспособной дочери? А если бы мы обе погибли, что бы испытали наши родители?

— Я так рада, что все обошлось, и ты пришла в себя. Я правда не хотела… — повторяет она. Но теперь буду рядом и во всем помогу. Папа оплатит твое лечение, и мы снова будем жить вместе. Все станет как раньше, обещаю, — словно подслушав мои мысли, говорит она. — Да?

Я опускаю глаза, чувствуя, как сердце заходится в быстрых ударах. Мне противопоказаны волнения. Даже положительные. Но я сейчас очень волнуюсь.

— Не молчи, Сона, — жалобным голосом просит Лена.

Требуется время, чтобы я смогла взглянуть на подругу и сказать, что чувствую.

— Я не уверена, что между нами все будет, как и прежде, — отвечаю честно.

Во-первых, у меня есть чувства к Лениному отцу, во-вторых, из-за подруги и ее легкомысленного отношения к жизни я нахожусь сейчас в стенах больницы. Лена нарушила правила дорожного движения и подвергла нас опасности. Одно дело, сказать при всех на вечеринке, что я девственница, а другое, нанести вред здоровью близкого человека. Если бы я водила машину, то была бы максимально собрана за рулем, независимо от наличия в ней пассажиров.

— Возможно со временем? — по ее щекам текут слезы.

Мне невыносимо смотреть, как Лена мучается, но сейчас я эгоистично не хочу думать ни о чьих чувствах, особенно когда висок простреливает новой вспышкой боли, а перед глазами опять возникает картинка недавней аварии.

Разговор больше не клеится. Ещё пару минут подруга сжимает мою руку в своей, а потом желает мне поскорее окрепнуть и выходит из палаты. Сейчас в ней даже и намека нет на ту Лену, которую я привыкла видеть.

Медсестра мне делает укол, и я засыпаю. Просыпаюсь в палате не одна, рядом находится мама.

— Ты совсем отсюда не уходишь? — по-доброму журю ее и удобнее располагаюсь на подушках.

— Уже отдохнула и ни на шаг от тебя не отойду до завтрашнего утра.

— Мама… — хочу сказать, что это лишнее и у меня есть сиделка, но нас перебивает заглянувшая в палату медсестра.

— К вам посетитель. Только ненадолго.

Сердце делает кульбит. Я очень жду Бориса. Но вместо Лениного отца на пороге появляется Сергей в белом халате и с букетом цветов.

— Привет, — улыбается он, словно между нами не было того ужасного разговора. — Меня делегировали тебя навестить. Точнее, я сам вызвался. Это не только от моего лица, здесь еще записка от ребят. Все рады, что ты пришла в себя и идешь на поправку.

Мама тут же спохватывается, придумав несуществующую причину, по которой ей нужно уйти, и оставляет нас одних, направляясь к двери с сияющим выражением лица.

Я не нахожусь, что сказать, потому что увидеть Сергея в стенах больницы, да еще и с букетом, ожидала меньше всего.

— Извини, в прошлый раз глупо все получилось, — Сергей смотрит на меня пронзительным взглядом. — Когда я узнал, что вы с Леной попали в аварию, что ты в коме, вот тут все сжалось и не отпускало, пока ты не пришла в себя, — берет мою руку и прикладывает к своей груди, которую скрывает серая ткань рубашки.

Мои щеки опаляет огнем. Я не держу на Сергея зла за те слова, но сердцу не прикажешь. Я люблю другого человека. Все мои мысли заняты Борисом.

— Кстати, Лена сказала, что у тебя никого нет. Ты меня обманула? — Сергей вопросительно вздергивает бровь. — Зачем?

Я набираю в лёгкие воздуха, сказать, что не обманула и хочу убрать свою руку от его груди, но в этот момент дверь в палату открывается, и в нее заходит Борис. Тот самый человек, чувства к которому я ото всех скрываю.

— Здравствуйте, Борис Александрович, — спешно здоровается Сергей, протягивая руку новоприбывшему.

Все увещевания врачей о том, что мне ни в коем случае нельзя волноваться, идут прахом: сердце бешено стучит. Вот почему им нужно было непременно встретиться? На миг мне кажется, что Борис проигнорирует рукопожатие, но он сдержанно на него отвечает, после чего все его внимание сосредотачивается на мне.

— Как твое самочувствие, Сона? — Несмотря на то, что на его лице нет улыбки, она есть в его голосе. Теплая, заботливая.

— Сегодня лучше, чем вчера, — отвечаю я, пытаясь хотя бы немного приподняться, чтобы не выглядеть совсем уж больной и разбитой. — Врачи говорят, что если так будет и дальше, то я скоро смогу вернуться домой.

— Это отличные новости. — Борис встает рядом с моей кроватью, тем самым потеснив Сергея, и воздух палаты заполняет запах его одеколона, ставший моим самым любимым. — Встретил на входе твою маму. Кажется, у тебя отбоя нет от посетителей.

Сергей, стоящий за его спиной, неловко переминается с ноги на ногу. Он явно не знает, как ему быть, а я не знаю, как ему помочь. Я слишком слаба и слишком заворожена появлением отца Лены, чтобы суметь развлекать сразу двоих.

— Сергей принес цветы и записку от ребят из университета… — говорю я единственное, что пришло на ум. — Оказывается, все за меня волновались.

— Многие хотели прийти лично, но такую толпу и на порог бы не пустили, — с явным облегчением подхватывает Сергей. — Да и Лена сказала, что тебе еще рано принимать так много гостей.

При имени подруги внутри неприятно екает. Неужели теперь так будет всегда?

— Она, кстати, приходила. — Эти слова я адресую Борису. — Была сразу перед мамой.

— Знаю, — отвечает он, сфокусировав на мне пронзительный зеленый взгляд. — Она очень за тебя переживает.

Смысл этих слов с трудом достигает сознания — я слишком загипнотизирована моментом, что наши глаза встретились. Мы долгое время практически не общались, потом была кома, но теперь мои чувства к нему снова выходят из-под контроля. Я готова смотреть и дышать его запахом часами и днями без перерыва на еду.

Легкое покашливание разрывает наш зрительный контакт и заставляет вспомнить о присутствии в палате еще одного человека.

— Я, короче, пойду, — немного неживым голосом произносит Сергей. — Заеду в другой день, чтобы договорить.

Слабо ему улыбнувшись, я киваю, хотя не имею ни малейшего желания продолжать прерванный разговор. Для чего? Разве я не имею право закончить отношения, не отчитываясь о причинах, тем более, находясь на больничной койке?

Собственные мысли меня удивляют. Кажется, нахождение между жизнью и смертью сдвинуло мое сознание в сторону здорового эгоизма. Сначала неприятие Лены, теперь раздражение на Сергея… Но ведь когда Борис сказал мне, что между нами ничего не может быть, я не стала бросаться обвинениями и обидами и, несмотря на невыносимую боль, просто отошла в сторону. Что мешает Сергею поступить так же? Мы ведь оба состоим из плоти, крови, и моя ничем не лучше его.

Не попрощавшись, Сергей выходит из палаты, и мы с Борисом остаемся вдвоем.

— Ну как ты, малыш? — улыбнувшись, спрашивает он, садясь на стул.

— Лучше. Правда лучше.

— Скучать тебе все равно не дают, — Борис делает неопределенный кивок головой в сторону двери. — Но не позволяй себе докучать. В противном случае, придется ограничить круг посетителей… — С этими словами на его лице появляется почти мальчишечья улыбка. — Главный врач с недавнего времени ко мне расположен.

Внутри распространяется тепло, выходящее наружу тихим смехом. Такого Бориса я, пожалуй, еще не видела: расслабленного и понятного, шутящего о манипуляции больничными правилами.

— Я рада, что ты приехал, — признаюсь, забыв о всякой осторожности.

— Я тоже, — спокойно отвечает он, находя мою руку.

Я зажмуриваюсь от удовольствия и трепета, когда он осторожно ее сжимает. Происходящее похоже на сказку, с которой я давно распрощалась.

— Тебе меня жалко? — шепотом спрашиваю я, не открывая глаз.

— Почему мне должно быть тебя жалко? — без заминки спрашивает Борис, не выпуская моей руки. — Ты ведь идешь на поправку.

— Просто ищу объяснение тому, что ты каждый день находишься рядом и ведешь себя…

Не найдя нужного слова, я обрываюсь и молча разглядываю наши сплетенные руки: мою, бледную, с голубыми прожилками вен, и его, смуглую, покрытую татуировками.

— Я нахожусь здесь, потому что хочу находиться, — спокойно и твердо произносит Борис. — Не из чувства долга и, тем более, не из жалости. Жалость мне в принципе не свойственна. Когда ты окрепнешь, мы обо всем с тобой поговорим.

Я киваю. Буду стараться не думать, что скрывается за всеми этими фразами, чтобы не тешиться напрасными надеждами. Просто буду получать удовольствие от того, что он находится здесь и смотрит на меня так… Будто я совсем, глубоко ему небезразлична.

— Недели через полторы тебя, скорее всего, выпишут, — говорит Борис уже стоя в дверях. — Если решишь вернуться в наш дом, я буду только рад.

Я мотаю головой. Нет. Как бы сильна не была моя тяга к нему, я едва ли смогу жить под одной крышей с Леной. Эта авария определенно что-то во мне сломала, и я не уверена, что теперь все сможет быть, как прежде.