ГЛАВА 1. Первый эшелон

Председатель райисполкома, надрываясь, кричал на всю площадь, пытаясь успокоить народ. Да, Германия вероломно напала, но мы должны держаться и верить в нашу армию и страну. Мы и так верили. Зачем лишний раз напоминать нам про эту веру? Линия фронта стремительно приближалась. Издалека доносился приглушённый грохот от взрывающихся снарядов и залпов орудий. Он походил на гром среди ясного неба. Как будто где-то за горизонтом идёт гроза. Когда солнце садилось, небо полыхало зарницами. Красиво… И жаль, что это были не причуды природы, а война. Панику в городе усугубляли и беженцы, идущие через Сенно к ближайшей железнодорожной станции – Бурбин. Грузовики с ранеными солдатами тоже были не исключением. Наша маленькая больница не могла вместить такое количество раненых. Их везли к железке, объезжая главные дороги. Отступающую Красную Армию бомбили с воздуха, поэтому главные дорожные артерии страны стали опасны. Хаос только начинался, и всем было страшно. Многие горожане хотели уехать подальше от надвигающейся опасности. Людьми двигал древнейший основной инстинкт – чувство самосохранения. Беги и спасай свою жизнь. Вот так. Не всем быть героями. Наш председатель не мог предоставить всем желающим подводы с лошадьми. Их просто не хватало. Львиную долю забрали на нужды армии. Из толпы выкрикивали особо встревоженные товарищи: – Мы все погибнем! – Дайте лошадей! – А сам, небось, уже вещички собрал! Председатель открикивался от нападок, как мог. Он, и вправду, старался сделать что-то для людей. Искал подводы, брички, лошадей, машины. Ну хоть какой транспорт, чтобы эвакуировать советских граждан. Дозвониться до вышестоящего начальства было крайне тяжело. На подступах к городу уже шли бои. Линии были либо перегружены, либо повреждены. В таких сложных условиях восстановить связь практически невозможно. Да и кому было дело до проблем маленького городка? У всех дела обстояли не лучшим образом. Возле меня стоял наш аптекарь Лошнинский. Он что-то тихо невнятно бормотал себе под нос и я подумала, что эти слова адресованы мне. Из-за суматохи и криков ничего невозможно разобрать. – Вы что-то сказали? – спросила я, повернув в его сторону голову. Он вздрогнул, как от испуга. – Нет, нет, – замялся аптекарь. – Это просто мысли вслух. – Какие? Если не секрет? – Ох, – вздохнул, – немцы не звери. Они культурная нация. Вряд ли они будут убивать и насиловать. – Вы в этом уверены? – спросила я. Вот мне почему-то в это не верилось. Я хорошо помнила рассказ еврейки бежавшей из Польши в тридцать девятом году. По её словам, они как раз звери. Может даже и хуже. – Да, милочка, уверен. Ну, не могут люди так вести себя. – Мне бы вашу веру в людей, – не согласилась я. Не перестаю удивляться этому народу. Вот кому, а евреям давно пора пересмотреть свою веру в людей. Их изгоняли, грабили, насиловали, убивали, облагали непосильными налогами, а они продолжают верить и надеяться на лучшее. Если нет денег в государстве, давайте потрясём еврея. У него уж точно их куры не клюют. И трясли всегда и везде. Всю историю сплошной геноцид этого народа. Я никогда не судила людей по их вероисповеданию и цвету кожи. У каждого народа свои герои и антигерои. Свои святые и грешники. Лошнинский верил, что человек не зверь до последнего. Когда вошли немцы в город, его дочь изнасиловали у него на глазах, а всю семью загнали в гетто. За что? Он был хорошим человеком. Никому не делал зла. За то, что родился евреем. Но не только евреи пострадали от культурных солдат вермахта. Всем народам досталось. Истинные арийцы, кстати, тоже попали под раздачу. Последние не хотели признавать свою исключительность и особенность перед другими национальностями. Это в национализме хуже предательства. С площади я ушла одной из первых. Ничего нового я там не узнала. О положении на фронте рассказывал отец, когда забегал домой. Он с другими мужиками копал противотанковые рвы и окопы. Готовили город к обороне. То, что это неизбежно знал каждый в Сенно. Я пошла прямиком к сестре. Аня родила на днях маленькую хорошенькую девочку. Её назвали Дашей. Малышке было невдомёк, что идёт война. Она требовала кушать и чистеньких пелёнок с распашонками. Как говорится, война войной, а жизнь не остановишь. Сестра после родов была ещё очень слаба. Рожала дома под присмотром бабушки Есфирь и моим. Вторым ребёнком ей было тяжело разродиться, поэтому я помогала Анне по хозяйству. Одной за двумя маленькими детками сложно уследить и дом в чистоте содержать. Даша спала в колыбельке во дворе. Тёма играл возле сестры с деревянной лошадкой. Аня, не дождавшись меня, стирала бельё и тут же развешивала. Пока меня не было, сестра перестирала почти все замоченные в лохани пелёнки—распашонки. – Ну что ты делаешь?! – сходу возмутилась я, открывая калитку. – Сидеть не могу без дела, – на выдохе ответила она и вытерла локтем выступивший пот со лба. – Аня, ты совсем себя не бережёшь, – подойдя к сестре, я вытянула из её рук пелёнку. – Сядь отдохни. Аня подошла к скамейке и с неохотой присела на край. Заметив, что мать сидит, Тёмка подбежал. Мальчик ластился к матери. Обнимал её и шептал своим детским голоском: «Мама. Мамуличка. Маманька». Сестра резко встала, убрав брезгливо руки сына. – Отстань! И посидеть спокойно не дашь! У Ани до сих пор не проснулась материнская любовь к сыну. Она заботилась о нём. Только эта забота была в плане – «поел, поспал, иди!». Не жалела. Не обнимала. Она была глуха к его слезам. Сын мог упасть и заплакать. Аня не бежала утешать Тёму, как сделала бы любая на её месте мать. Моя сестра бросала равнодушный взгляд в сторону плачущего сына. Здоров, кости целы, переживёт. Это были все эмоции на её лице. Вот к Даше у неё материнские чувства проснулись сразу. Стоило только дать ей малышку на руки, глаза моей сестры загорелись, и в них появилась жизнь. Та жизнь, которой давно не было в её глазах. Лёд в них растаял. Жаль, что на Тёме эти перемены не отразились. Это, наверное, семейное у нас. Мать поступала так же по отношению к нам. Разделяя своих детей на любимых и не очень. Мальчик захныкал, прижав к своему ротику кулачок. Так тихо захныкал, словно заскулил щенок. Но и здесь Аня отличилась. – А ну замолчи, сестру разбудишь! Вот тут не выдержала я. – В чём ребёнок виноват?! Мужа не любишь и что! Тёмку—то под сердцем носила. Сынишка он твой, а ты так на него скалишься. – Родила бы ты от не любимого, вот тогда бы и учила! – уже на меня оскалилась сестра. – Дура ты, как мамка наша! – ответила я ей и позвала Тёму. – Иди ко мне, милый. Иди, маленький мой, пожалею. Малыш подбежал и обнял меня за ноги. Погладив по вороным волосикам, я поцеловала его в макушку. Да, мальчишка всё подобрал от отца. Красавец. Надеюсь, в нём будут только лучшие черты характера Гришки. Всё-таки у Коршунова были и положительные стороны. Так я и стирала с Тёмкой. Он держался за подол моего платья и, не отходя ни на шаг, шептал уже мне: «Тётенька моя любая». Иногда проскакивало «Маманька». Только тихо-тихо. Я гладила мальчика по голове и на глаза наворачивались слёзы. Аня взяла на руки дочку и ушла в дом. Судить её за холодность к сыну я не смела. Но и понять не могла. Гришка и мне причинил не меньше боли, только его детей я любила. Они же были моими племянниками. В них текла и моя кровь. Так почему Аня относилась с пренебрежением к собственному сыну? К ребёнку, которого выносила и родила. Она же всё-таки его мама. Этого я не могла понять. К обеду явился Гришка. Он приехал на грузовике. Водитель остался в кабине, а Коршунов, выскочив, крикнул мне: – Лизка, где Анька? Тёмка, оторвавшись от моей юбки, кинулся к отцу: – Папа, папа! Гришка подхватил сына на руки. Похоже, в этой семье только он любил мальчика. Любовь отца грела маленькое сердечко. – Где твоя мамка? – Дома, – ответил сын, прижимаясь к отцу. – Лиза, иди скажи жене, пусть собирается. Она с детьми уезжает в Куйбышев к моей тётке. За Аней не пришлось идти. Она сама вышла. Сестра всё слышала через распахнутые окна. – Я не поеду! Я не брошу семью! – запротестовала она, качая на руках плачущую Дашу. Гришка вскипел, как чайник. Его лицо покраснело, а глаза чуть не вылезли от гнева из глазниц. – Твоя семья теперь я и наши дети! Собирайся! Живо! Тёма запищал: – Папа, не кричи. И, о, чудо! Коршунов успокоился. – Аня, подумай о наших детях. Тут скоро такое начнётся. Я не смогу исполнять свой долг, пока вы не в безопасности. Аня, милая, прошу тебя. Ну, хоть раз послушай, что я говорю. Он не кричал. Не угрожал. Гришка умолял жену подумать о детях. Анька гордо повернула нос в другую сторону. Она делала вид, что слова мужа не трогают её. Моя сестра воистину глупая баба! Видать, безопасность детей для неё ничто, по сравнению с желанием что-то доказать мужу. Пока Анька не ляпнула очередную глупость и не испортила всё, вмешалась я. – Аня, Гришка прав. Тебе и детям лучше уехать. – А мама, папа, брат, ты? – попыталась она оправдать своё нежелание подчиниться мужу. – Мы не маленькие, а Тёмка с Дашей здесь не выживут. Я помогу собраться, – не дав сестре ответить, я потащила её в дом. Я собрала в дорогу только необходимое. Одну смену белья для сестры и Тёмы. Для Даши больше. Пелёнки и распашонки. Война войной, а младенцу «терпи» не скажешь. Получился один чемодан и корзина с едой. Жену с дочкой Коршунов посадил к шофёру. Мы же поехали в кузове. Машина была гружена документами с милицейских и отдела НКВД архивов. Грузовик вёз эту макулатуру в Бурбин на поезд до Москвы. Гришка смог договориться с водителем, что тот подкинет нас туда и обратно. До Бурбина мы доехали быстро, несмотря на переполненную дорогу и кружащие в небе нацистские самолёты. Они особо не обстреливали потоки беженцев. Наверное, у люфтваффе были другие задачи. Бомбить стратегически важные города и заводы. Беженцы пока их не интересовали. В самом Бурбине народу было не пропихнуться. Тут Коршунов тоже не растерялся. Места в вагоне для жены и детей он вымутил, скинув проводнику несколько золотых царских червонцев. Не знаю, откуда у капитана НКВД такое сокровище, но это обеспечило дорогу до Москвы, а там Анька своим ходом доберётся до Куйбышева. Поездом или попутками это была уже её проблема. Гришка не сомневался в жене. Он был твёрдо уверен, что упрямице Анюте это под силу. Тем более, что в сумочку заботливый муж бросил пару пачек денежных купюр. Запасливый мужик Коршунов. Подумать только, деньги всегда водились у Гришки, но я даже не подозревала, что в таких количествах. Никита тоже особо не экономил. Мои подарки обходились недёшево. Мужики у нас с сестрой умели крутиться в эпоху всеобщего равенства, выжимая из всего максимум. Мы стояли на перроне. Поезд должен был вот-вот отойти. Вокруг толкучка, крики, плач. Гришка помог жене подняться в вагон. Я подала ей Дашу, продолжавшую мирно спать на моих руках. Малышка спала всю дорогу, и даже шум не разбудил её. Вот это крепкий младенческий сон. На прощание я поцеловала свою племяшку. Тёмочка держался за мою юбку. Когда пришла его очередь следовать за матерью в вагон, он обхватил меня ручонками и прошептал: – Тётечка Лизочка, поедем с нами. Я прижала его к себе и тоже поцеловала. – Нет, мой милый, я не могу. Гришка подхватил сына на руки. – Ну что сынок, пока! Мать слушайся. Сына Аньке Гришка не сразу отдал. Он ещё с минуту прижимал его к себе и что-то говорил на ухо. Из-за криков я не могла расслышать этих слов. А может, просто не пыталась. Всё-таки это личное. Только между сыном и отцом. Гришка был плохим мужем, но самым лучшим отцом. Объявили об отправке поезда. – Ну что жена, прощай! – крикнул муж Ане, подсаживая сына в вагон. – Детей береги! – Сберегу! А тебя ждать не буду! – злобно прокричала она, и вагон в ту же минуту тронулся. – Ну и хрен с тобой! Ты, главное, детей сбереги! – кричал он ей. Отходящий поезд пыхтел и свистел. Люди пытались перекричать самих себя. В этом гуле уже невозможно было что-либо расслышать. И тут я вспомнила: «Я же не попрощалась с сестрой!». Только было уже поздно. Свою сестру с племянниками я больше никогда не видела. Они навсегда остались в моей памяти стоящими в вагоне уходящего поезда. Хочется верить, что детей она сберегла и сама выжила в голодном тылу. Тыл – это не оккупация. Шансов на выживание больше. Пока был виден поезд, он махал рукой своей семье. И только когда последний вагон скрылся за горизонтом, Гришка опустил руку, но ещё долго простоял там, смотря вдаль. О чём он думал? Что ещё хотел сказать ей или сыну? Хотел, но гордость не позволила. Вот так расстались Аня с Гришей. Их брак продлился недолго. Ничего хорошего в этом союзе не было. Разве что, дети. Дети, которых Аня разделила на любимую дочурку и не очень сыночка. И как моя сестра не будет пытаться убежать от ненавистного мужа, его образ будет преследовать её в сыне. Одни женщины способны принять детей от нелюбимых мужчин. В этих женщинах материнские инстинкты сильнее ненависти. Другие представительницы нашего рода не примут никогда ребёнка, зачатого без любви. Они даже не смогут взять из детдома сироту и воспитать, как своего. Они будут злыми мачехами детям мужей от первого брака. Эта особенность психики скорее присуща мужчинам. Они на генетическом уровне не желают воспитывать чужое потомство. Для женщин такое поведение, скорее исключение, чем правило. Моя же сестра не признавала Тёму, потому что сын слишком походил на ненавистного мужа. Обратно мы ехали в кузове того же грузовика. Темнело. Солнце медленно скрывалось за горизонтом, окрашивая всё небо в яркий красный цвет. Гришка сидел, обняв мои колени и задумчиво смотрел на меня. От этого пристального взгляда мне становилось не по себе. – Ну что ты смотришь? – не выдержав, спросила я. – Думаю, не на той сестре я женился, – он поцеловал колено. – С тобой я был бы счастлив. – Гришка, – усмехнулась я, – жену только сплавил и… – Нет! Нет, что ты! – перебил он меня, сильнее сжимая колени. – Я не об этом. – А о чём? – удивилась я. – Лизка, как я жалею, что женился на ней. Не любит она меня, – о, он прозрел, – и никогда не полюбит. Детей наших не любит. К Тёмке так вообще равнодушная, – он опустил глаза. – Сегодня, когда я увидел тебя с моим сыном во дворе, такая грусть одолела. Вот чего мне хочется. Простого семейного счастья. Жены любящей. Детишек счастливых. Я для вас горы бы свернул. Ради вас всё прошёл бы. Вернулся бы… А ведь и вправду, выбеги в тот апрельский день я первой, всё сложилось бы по-другому. В него я бы влюбилась. Моё сердце тогда было свободно. Ухажёров не было. И тогда в моей жизни не было бы Гришки-зверя, Никиты, Земченко, Алёши, Рихарда, Отто… Это сегодня я уезжала бы в Куйбышев с нашими детьми. И я бы ждала его… Гришку. Только судьба распорядилась иначе. – Я ведь неплохой, Лиза. Это твоя сестра во мне зверя видит. Вот я и не пытаюсь для неё лучшим быть. Да и стерва она ещё та! Сестрица твоя. До меня нагулялась, – он замолчал на мгновение, словно вспомнил что-то. – Прости, что не так. За ту ночь тоже прости, – повинился он. – Ты никак прощаешься, Гришка? – Прощаюсь, милая. Не выживу я в этой войне. Жить мне не для кого. Терять мне нечего и некого. Анька ждать не будет, – он отстранился от меня и посмотрел с надеждой. – А ты? – Ты же знаешь мой ответ. Что спрашиваешь? Да и рано себя хоронишь, Гришечка, – я коснулась чёрных волос, и пробежалась ладонью к небритой щеке. Вот сейчас мне было его жалко. Он не был монстром для меня. Он был просто мужчиной. И как я уже писала, в нём было поровну хорошего и плохого. Человек сплошных противоречий. Им я могла управлять. Ту ночь я ему простила. Я не христианка. Я никогда не верила в бога. Если упаду, то встану. Ударят, другую щёку не подставлю. Но я всегда легко прощала людей. Мне проще простить и забыть, чем нести камень ненависти за пазухой. «Камни тянут к земле, а по жизни надо лететь» – говорила бабушка Есфирь. И с этим я полностью согласна. – Хороню себя, милая, – как-то отрешённо говорил он. – Потому что знаю, не дожить мне до победы. Подохну на днях, защищая Сенно. Они через нас переступят и дальше пойдут. Только зубы уже не такие острые будут у них. Потупятся об наши кости. – Гриша… – прошептала я от ужаса. Он так спокойно говорил о своей смерти. – Ну с чего ты решил помирать? Бой ещё не начался, а он уже похоронил себя. Может, и могилу вырыл? – Лизка, Лизка… Могилой мне станет окоп, – улыбка тронула его губы, когда он посмотрел на меня. – Я в первом эшелоне. Все, кто в первом, погибают. Мы, как шаткий забор, вора не остановим, но задержим. Это второй эшелон солдатиков остановит, а третий до Берлина дойдёт, – он глубоко вдохнул. – А я сдохну, но не отступлю. До конца стоять буду, пока дышу. Гришка никогда не был трусом. В том грузовике я поняла, что он скоро погибнет. Такие, как он, не отступаю ни на шаг от намеченных целей. В этот раз он должен стоять до конца и будет стоять до конца ценой собственной жизни. Других тоже заставит. Кто не захочет – пристрелит. Рука у Гришки не дрогнет. Он не жалеет себя, так почему ему жалеть других? Начиная с первых дней войны, именно такие люди заложили первые кирпичики в фундамент нашей победы. Ту ночь я провела с ним. Не из жалости.