ГЛАВА 2. Битва за Сенно

Пятого июля над Сенненским озером пролетел самолёт, сбросив троих парашютистов. Диверсанты приземлились на острове Стрелка. С их появлением новая волна паники прокатилась по городу. К нам прибежала Милица. Она не успела ещё засунуть голову в двери, как закричала: – Немцы! Они пришли! Все бегут по деревням! – И ты тоже побежишь? – недовольно спросила мать. – Некуда, тёть Настя, а то убежала бы, – садясь за стол, сказала сенненская сорока. – А много? – раскладывая в шкаф бельё, осведомилась я, зная склонность Милицы к преувеличению. – Вроде трое было. Их бабы с Заозерья видели. Сейчас собирают отряд для поимки диверсантов. Лизка, а за тобой. – С чего бы это? – запихивая простынь в шкаф, спросила я. – Там в райисполкоме девчата документы с архивами партийцев жгут. Начальство бежало, а бумаги оставило. Помочь надо. – Ну уж нет! – отказалась я. Мне и Витебска хватило. Чиновники бегут, а простые люди за ними подчищают. Милица, получив отказ, долго у нас не сидела. Ей всегда нужно было быть в центре событий. Немецких диверсантов поймали в тот же день в Королевичах. Как не поймать, когда за тремя лазутчиками отправилось девяносто человек. Мы недолго радовались этой маленькой победе. Уже вечером немецкие войска вторглись в город. Первыми вошли три фашистских танка. Они ехали по еврейскому кладбищу. Их гусеницы кромсали столетние надгробные камни и вспахивали землю не хуже тракторной бороны, оставляя за собой чёрные глубокие следы. Начался бой. Когда взорвался первый снаряд в городе, мы выбежали на улицу. Грохот стоял ужасающий. Соседи пытались спрятаться, бегая по двору. Они не знали, что спасать первым: скотину или пожитки? В погребах-землянках не всё добро уместится. Я подумала, какая удача, что наш дом стоял на окраине Красной Слободы. Снаряды к нам ещё не долетали. Дружок надрывно скулил в конуре. Бедную собаку трясло. – Бежим! Мать схватила меня за руку и потянула к погребу. Я вырвала свою ладонь и кинулась к Дружку, а он уполз в самую глубь своего убежища. Я с трудом вытащила его оттуда и, прижимая к себе собаку, побежала за матерью. Наш погреб был выкопан в огороде за домом. Небольшой, но довольно просторный. В нём хватало места для запасов на всю зиму. Впервые я сидела, прижавшись к матери, а она обнимала меня. Дружок заполз за мою спину. Я ощущала, как он дрожит поскуливая. Даже собака боялась надвигающейся войны. Грохот походил на раскаты майского грома, а наш пёс не боялся грозы. Наверное, и собаки понимают разницу между грозой и войной. Я тоже уже поняла. Война пришла. Ей понадобилось шестнадцать дней, чтобы пройти почти всю Беларусь. С каждым взрывом банки звенели, а через щели в потолке сыпалась земля. – Семён, – прижав ладонь ко рту, прошептала мама. Она вспомнила о муже. Отец был среди ополчения. Он вместе с Гришкой и прибывшими военными оборонял город. Среди них были и лётчики, расквартированные в сенненской школе. Поднять самолёты в небо они не могли. Их почему-то разобрали перед самой войной. Нужные детали так и не подвезли. Наша авиация стояла мёртвым железным грузом на сенненском аэродроме. Да и вряд ли устаревшие машины могли соперничать с новейшими истребителями люфтваффе. Танки и самоходки, пришедшие сдерживать натиск фашистских войск в районе Сенно, тоже были устаревшие. Они во всём уступали противнику. Германия хорошо и основательно подготовилась к войне. Подготовилась, но забуксовала в Белорусских болотах. Бой, начавшийся в шесть вечера, продлился до самой поздней ночи. Мы перестали вздрагивать при каждом взрыве. Дружок тоже уже не трясся а, положив мне морду на колени, тихо скулил. Страха в нашем погребе я не ощущала. Пока не ощущала… Я ещё не видела сотни раненых и изувеченных войной людей. Когда всё стихло, мы вылезли из своего укрытия. Дружок шёл за мной и, как только я остановилась, уселся на мои ноги. Подняв морду вверх, стал принюхиваться. Чтобы ощутить запах гари в воздухе не нужно обладать обонянием собаки. Кто победил, мы не знали. Всё просто прекратилось. Ненадолго. Это был перерыв. Немцы занимали отвоёванные части города. Костёл и прилежащие возвышенности с домами. Наши перегруппировывались, подсчитывали потери и остатки оружия. Защитники Сенно ждали на помощь 18-й мотострелковый полк и 18-й гаубичный полк. Сенно входило в Лепельскую линию обороны и его никак нельзя было терять. Мать прошептала, не скрывая ужаса. – Словно затишье перед бурей. Она была права. Бои начнутся с рассветом и будут ещё ожесточённей. Во двор вбежала запыхавшаяся Милица. – Ну где вы были? Я прибегала два часа назад. – В погребе, – спокойно ответила я, оглядываясь по сторонам. Соседи начали выползать из своих укрытий. – Люди гибнут, а они в погребе отсиживаются! – возмутилась она. – Тебе чего? – спросила уходящая в дом мать. Милицу мама недолюбливала за язык. – В больнице бинтов не хватает, медикаментов и рук, – чуть отдышавшись, добавила. – Я за тобой, Лизка. Долго уговаривать меня не пришлось. Я забежала в дом и выгребла всё, что доселе складывала. Мать, всегда всё принимавшая в штыки, не сказала ни слова. Она даже помогла донести до больницы наши и Милицы простыни. Не все таились от войны. Возле больницы толпились желающие помочь, и всем находилась работа. Я не скажу, что высунуть нос из укрытий отважились только самые смелые. Среди добровольцев были и немощные старухи. Подходя к дверям, я увидела бабушку Есфирь. Она со своим лукошком бегала среди раненых. Поздороваться мы не успели. Бабушка только кивнула в знак приветствия и продолжила поить стонущего солдата. – Ну идём же! Не стой, – пихала меня в спину Милица. У Кривилички была одна особенность – быстрая адаптация к резким переменам. Бои только начались, а она уже была в больнице, как рыба в воде. Как же ты был прав, Никита. Мне не следовало идти в медсёстры. То, что я увидела ещё на подступах к больнице, мне не только не понравилось. О, это мягко сказано не понравилось! Это ужасно! Страшно! Противно! Люди с разорванными животами, оторванными конечностями, обгоревшие до черноты, изрешеченные осколками и пулями тела. Запах стоящий там был ещё хуже. Зловонная смесь горелого мяса, крови, мочи и экскрементов. Я была не готова к этому. Да и разве человек бывает готов к такой стороне войны? В донесениях указывают потери «раненых столько», «убитых столько»! Но не пишут, как их убили и что это за ранения! Меня от увиденного потряхивало и подташнивало, а мать была спокойна. Она с каменным бесчувственным лицом шла по коридору. В прошлом ей приходилось видеть цену войны, а я как-то об этом пункте в её биографии забыла. Мне было дурно, но я старалась не думать об этом, взяв пример с матери. Её стойкости надо позавидовать! *** Моя война началась в больнице. Я не видела сражения за Сенно. Я видела его последствия. Я слышала грохот разрывающихся снарядов от залпов гаубиц и миномётов. Я слышала рёв двигателей самолётов бомбивших наших солдат. Когда бои возобновились, потоки раненых не иссякали. Их везли на повозках. Лошади то и дело вставали на дыбы и ржали, пытаясь убежать. Приносили на своих плечах товарищи по оружию и тут же убегали обратно в тот ад. Не проходило и часа, как недавних спасителей приносили другие. Это был страшный круговорот. Уже после нескольких часов сражения нам стало не хватать медикаментов и принесённых изодранных в лоскуты простыней. Девчата-добровольцы стирали бинты и вывешивали их сушить. Тряпки не успевали сохнуть. А тут ещё и ветер портил их труды. Стоило только ему подуть в нашу сторону, как гарь и дым окрашивали бинты в чёрный цвет. Перестирывать времени не было. Кончалось и универсальное лекарство – спирт. Он был и обезболивающим, и анестезией, и дезинфицирующим средством. Горожане тащили его заменитель-суррогат – самогон. У некоторых даже нашлись запасы водки. Когда под Сенно сошлись танки, прибавилось пациентов с ожогами. Танкисты были настолько обожжены, что их форма сходила с кожей и мясом. О боже, как они кричали! Их приходилось держать, а кожа, соскальзывая, оставалась в руках. Я помню, как медсестра, обрабатывающая ожоги, закричала: – Фашист! Немец! Мы сбежались на её крики. Она стояла над обгоревшим с бинтами и кричала: – Я не буду ему помогать! Он враг! Он не наш! Раненые, пребывавшие в сознании, тут же завопили: – Я убью его! – Дайте пистолет! – Я и руками придушу фашиста! – Да на это и у меня сил хватит! И только Милица встала на защиту чужого танкиста. Она схватила скальпель и закричала: – Ну нате, зарежьте его! Давайте! Убивать слабых и раненых легко! Кто отважится?! Кто из вас нелюди? Кто зверь? Что замолчали? Все, и вправду, затихли. Стало так тихо, что только доносившиеся звуки войны сотрясали эту натянутую тишину. Убить беззащитного никто не посмел. Мы ещё не были озлоблены так на своих врагов, чтобы душить их в бессознательном состоянии. А может, мы были более человечны по сравнению с нацистами. Медсестра отошла от немца, бросив бинт на него. – Я не буду его перевязывать, – сказала она и, закрыв лицо руками, убежала. Все знали, что её младший брат погиб одним из первых. Заставлять не стали. И осуждать тоже. Клятва Гиппократа в этой ситуации не имела значения. Может, это тот самый фашист, чей снаряд попал точно в цель. В окоп с её братом. Танкисту оказывала помощь Милица. Моя подруга обрабатывала ожоги и разговаривала с чужим солдатом. – Ну что ты там бормочешь? Я ничего не понимаю, – улыбалась ему Милица. – Мамку, наверно, зовёшь? Мамку все вспоминают, когда больно. Ну вот, будешь как новенький, – заканчивала она, – и мамку свою увидишь. Только уезжай домой. Зачем тебе наши болота? Наша дрыгва. Немца убрали подальше от наших солдат. Мало ли что? Германские танки шли под советскими флагами. Так они пытались обмануть нашу артиллерию и танкистов. Поэтому чужого солдата приняли за своего, когда вытаскивали раненых с поля боя. Его форма обгорела и закоптилась. Раненый был ещё и без сознания. В суматохе сражения никто не рассматривал, кого именно они вытаскивают из-под обстрела. Да и человек такая тварь, что привыкает ко всему. К концу вторых суток боёв в нашем городе мой слух уже не резали взрывы и крики раненых. Анестезия с обезболивающими давно закончилась и раненых оперировали на живую. Я не замечала луж крови на полах, наши санитарки их не успевали убирать. Не видела сложенные в ряд возле больницы трупы. Я к этому привыкла. Единственное, что я не могла принять – это резкий густой запах от окровавленных тел раненых. Я не могла дышать в давящих на меня стенах больницы. Меня, правда, перестало преследовать чувство тошноты. И я уже не бегала за угол каждый раз, когда видела оторванную конечность или обожжённое тело. Моя адаптация заняла пару дней. У Милицы её, вообще, не было. Моя подруга успевала всё: нарвать бинтов, перевязать раненых, отделить тяжёлых от лёгких (нам пришлось делить раненных на тех, кому нужна помощь срочно, и тех, кто может подождать, и тех, кому не повезло). Сенненская потаскуха, как её называли, не знала отдыха, ухаживая за солдатами. Она не была женщиной без эмоций. Свои впечатления от войны Милица поначалу глушила спиртом. Выпивая рюмку-другую, бежала к раненым. Когда спирт стал на вес золота, она перешла на сигареты. Этот допинг не сравнится со спиртом, но это всё же лучше, чем ничего. На исходе третьего дня бои стали ещё ожесточённей. Всего три дня, как война пришла к нам. Эти три дня, казались вечностью. Бесконечные обстрелы, взрывы, грохот, раненые. Поступали новые красноармейцы, свободных медиков не хватало. Наш главврач Валентин Игоревич метался от раненого к раненому и, увидев меня, крикнул: – Лизка, сюда! Я бросилась к нему. Его рука копошилась в разодранном бедре бойца. Тот орал и дёргался от боли. От страшного зрелища я остолбенела. – Твою мать, Лизка, что стоишь, дура?! – закричал он на меня и тут же окликнул пробегавших мимо солдат. – Хлопцы, держите его! Военные вцепились в своего товарища и прижали его к земле. Хирург вытащил из раны не осколок и не пулю, а пульсирующую перебитую бедренную артерию. Зажал её пальцами, чтобы кровь не выпрыгивала наружу с каждым сокращением сердца. Из плохо зажатой артерии выплеснулась тоненьким фонтаном струя крови. Если не оказать помощь вовремя, человек истечёт кровью за минуты. До больницы осколочную рану сильно зажимал рукой один из друзей солдата, но из-за тряски повреждённая артерия порвалась, и её края втягивались глубоко внутрь мышц. Это чудо, что Валентин Игоревич смог нащупать так быстро и безошибочно артерию. Врач, не мешкая, вытянул её наружу. Теперь единственный шанс на спасение – это ампутация ноги. Разорванные концы артерии не сошьёшь в таких условиях. Наложение жгута не выход. Кровь не будет поступать в конечность, и она начнёт гнить, а гангрена добьёт молодого солдата. – Держи! – кричал мне Валентин Игоревич, указывая на сжатую его пальцами артерию. Я растерянно оглянулась, ища глазами Милицу. Ей уж точно это было бы под силу. На моё несчастье, подруги поблизости не оказалось. И врач не переставал орать на меня уже благим матом, обвиняя в нерасторопности. Я думала, что видела все ужасы войны в больнице. Меня, считала я, ничто не сможет теперь поразить. Но как я ошибалась! Бьющаяся красная артерия в руках врача и развороченные мышцы до самой кости повергли в ужас. Меня опять замутило. – Я не могу! – чуть не плача, закричала я. – Я не справлюсь! Но Валентин Игоревич заорал громче самого бойца, словно это его терзали сильные руки хирурга. – Держи! Я сказал, держи, мать твою, Лизка! Не удержишь, он помрёт! Я схватилась за артерию, но, видно, не всю закрыла. Тонкая струйка крови брызнула мне в лицо. От неожиданности я вскрикнула. – Лизка, я что сказал?! – нервно воскликнул хирург. Я дёрнулась, испугавшись, но пальцы не разжала. Бойца аккуратно переложили на носилки и понесли в операционную. Я шла рядом, держась за его жизнь и ощущая пальцами биение сердца. Оно пульсацией отдавалось в перекрытой артерии. Жгутом не пережмёшь артерию. Он только перекрывал вены в бедре. Зажим тоже не вариант. При операции мог соскочить, и артерия, расположенная так близко к паху, втянется обратно. К тому же солдат дёргался, и мне пришлось быть зажимом. В операционной форму бойца разрезала санитарка. Валентин Игоревич, обтирая руки самогоном, сказал мне: – Лизка, ради бога, только держи. Потом санитарке: – Галка, влей в парня самогона, да побольше. И двум бойца, что помогали нести: – А вы, держите крепче. Да так, чтоб не дёргался. Санитарка с горла бутылки вливала в солдата самогон. Он давился, кашлял и стонал: – Хватит. Хватит… Но она всё вливала и вливала. Пока главврач не велел прекратить. Всё это время я чувствовала, как озноб тряс не только меня, но и раненого бойца. Что должно было произойти знали все. А я вот смутно представляла ампутацию без анестезии. На живую! Хирург посмотрел на меня с надеждой. Глубоко вздохнул и сказал: – Держим. Солдаты навалились на парня. Главврач открыл прикрытые пелёнкой хирургические инструменты. Я резко отвернула голову в другую сторону и зажмурилась. Они напоминали набор палача. Зажимы, скальпели, пилы… Раненый закричал так оглушительно, что мои уши заложило. Его крик походил на рёв зверя. Он перекрикивал рвущиеся снаряды. Слышать это было невыносимо. Страшно слышать вопли человека, боль которого ты видишь. Я ощущала, как дёргаются его ноги от движения пилы туда-сюда. Но скрежет железа по кости стал настоящим кошмаром для всех присутствующих на операции. Врач пилил его ногу, как бревно, стараясь быстрее покончить с этой пыткой. Солдат продолжат орать нечеловеческим голосом. Он никак не отключался от боли. Одного из бойцов, держащих его, вырвало. Он отпусти раненого и тот подорвался вперёд. Я чуть не отпустила артерию. Валентин Игоревич бросил пилу и попытался удержать вопящего пациента. – Держи! Кричал он солдату, не удержавшему раненого. Тот испуганными глазами смотрел на всех и не двигался с места. Не знаю, как долго это всё длилось, если бы не ворвавшийся в операционную офицер. Он подскочил к орущему бойцу и со всей силы ударил его по лицу. Тот сразу обмяк и больше не кричал. – Спасибо! – поблагодарил главврач. – Это меньшее, что я могу для него сделать, – ответил мужчина и вышел. Пот Валентину Игоревичу некому было стирать. Он вытер окровавленным локтем лоб и продолжил ампутацию. Под конец операции я заметила, что тошнота, мучившая меня, прошла. Нервная дрожь больше не била. И эмоций не было, только пустота росла внутри меня. Боец не сразу пришёл в себя после операции, и его в бессознательном состоянии увезли на каталке в палату, а Валентин Игоревич, вымыв руки в тазу, поспешил к другим раненым. Санитарка принялась готовить операционную для новых пациентов. Правда, больше размазывала шваброй кровь по полу, чем смывала её. А я стояла посреди комнаты, пребывая в шоке после всего этого кошмара. В себя я пришла, когда снаряд взорвался вблизи стен больницы. От ударной волны лопнули стёкла в оконных рамах. Их осколки осыпались на пол. Поток чистого воздуха влетел в операционную. Чистым его можно было назвать с натяжкой. Но запах гари всё же лучше спёртой вони в палатах. Тем же вечером, стоя на крыльце больницы, я смотрела на полыхающее небо. «Когда же это всё закончится?» – думала я. Мне был уже неважен исход битвы. Они победят, или мы. Мне хотелось, чтобы это закончилось. Чтобы солдаты перестали убивать друг друга. Я больше не могла со страхом встречать новые потоки раненых, и, не найдя среди них Гришку, Никиту, отца, я вздыхала с облегчением. И тут же мной овладевал другой страх. Может, они погибли? С самого начала боёв я не видела трёх близких мне мужчин. От этой неизвестности у меня всё сжималось в груди. Я никогда не молилась… Я не верила в бога… Но, когда шли бои за Сенно, я шептала, всматриваясь в горящий горизонт: – Господи, пожалуйста, сохрани их. Как-то Есфирь Исааковна сказала: «Атеист быстрее приходит к богу, чем ярый верующий». Может, она и права. Но к богу я так и не пришла. В его милость я не уверовала. У меня был свой бог. Бог намного строже христианского. Бог, не умеющий прощать. Мой бог – это моя совесть. Перед ней я отвечала за все свои грехи. И покаяния моя совесть не принимала. Если всё-таки бог есть, то он женщина. Непостоянная, капризная женщина. Стоя на том крыльце, я услышала знакомый голос. – Ты должен ему помочь! Ты же врач! Гришка! Жив! – Я не в силах! Капитан, ты же видел его живот?! Я не могу даже облегчить его боль, – оправдывался Валентин Игоревич. – Тогда я застрелю тебя! – закричал Гришка. Щёлкнул затвор. – Стреляй! Лиши бойцов шанса жить! – в голосе врача не было страха. У нас всех уже не было страха перед оружием. Я обернулась. Гришка весь чёрный от копоти и грязи, стоял, наведя пистолет на врача. Валентин Игоревич, не отводя взгляда, смотрел в дуло оружия. – Гришка! – окликнула я его. Он повернул голову в мою сторону. – Лиза! – улыбнулся Коршунов и опустил пистолет. Я бросилась к нему. Обхватив его шею руками, принялась целовать. – А говорил, что помрёшь. Ты жив! – Так бой ещё не окончен, – ответил он, прижимая к себе. Валентин Игоревич ушёл, оставив нас одних в переполненном коридоре. Раненые лежали повсюду. – Лиза, здесь сын Пичугина. А этот эскулап не хочет помогать! – начинал вскипать Гришка. Никита тоже жив! Обрадовалась я, но ненадолго. – Парень совсем плох, – указал Гришка на раненого под нашими ногами. О боже! Я сотни раз ходила по этому коридору и не замечала его. Сын Никиты лежал прикрытый окровавленной пелёнкой. Он бредил. Я опустилась на колени и подняла пелёнку. Лучше бы я этого не делала. Живот молодого лётчика был вспорот. Он практически держал свои внутренности руками, чтобы они не выпали. Сколько он так пролежал? Среди этих раненых были безнадёжные. Да, нам пришлось разделить людей. Кому мы могли помочь, а кому нет. Все силы и оставшиеся медикаменты уходили на тех, у кого были шансы выжить. С остальными ранеными дела обстояли хуже. Этим бойцам приходилось умирать в страшных муках. Им говорили, что сейчас врач подойдёт, только надо потерпеть. И они терпели. К категории безнадёжных причислили и сошедших сума. С ними мы, вообще, не знали, что делать. Ран телесных у них не было, а с душевными ранами тяжело бороться в условиях боя. Эти бедолаги кричали, забивались в углы и царапали себе лица. Связав тронувшихся разумом, их заперли в отдельной палате. Нам пришлось так поступить. Это решение далось нелегко, но по-другому было нельзя. Иначе мы бы потеряли всех. – Я сейчас, – сказала я Гришке и бросилась вслед за врачом. Валентин Игоревич выгнал меня из операционной. Он не стал слушать мои мольбы. Нет, он не был бесчувственным и жестоким. Каждую не спасённую им жизнью, он принимал близко к сердцу. В тот момент он оперировал пациента, у которого были шансы выжить. Но я не отчаялась. В самые тяжёлые минуты я всегда вспоминала Есфирь Исааковну. Благо больница была не слишком большая и бабушку я нашла быстро. Я почему-то была уверена, что ей точно удастся спасти Никиту. Она только посмотрела на живот и чётко выдала нам список всего необходимого: – Горячую воду, бинты и моё лукошко. Мы нашли всё. Инструменты бабушке не понадобились. У неё были свои. Это удивило главврача. Откуда у этой древней старухи из глубинки инструменты для полостных операций? Знал бы он, кем она была в прошлом, то не относился бы к ней с пренебрежением. Валентин Игоревич скептически отнёсся к нашей попытке спасти Никиту, но мешать не стал. И Есфирь Исааковна приступила к операции, но только после того, как влила в Никиту маковую настойку. Она давала всем нуждающимся свои зелья. Главврач поначалу не одобрял этого, но, заметив их благотворные действия, ругаться перестал. Ранения в живот выглядят ужасающе. Особенно такие открытые. Никогда не думала, что в человеке так много кишок. Есфирь Исааковна обрабатывала каждую и укладывала в том порядке, как было до ранения. Чтобы не ошибиться, надо знать анатомию человека идеально. От её действий зависела жизнь юноши. Была, конечно, большая вероятность, что начнётся перитонит и работа кишечника будет нарушена. От последствий никто не застрахован. Но вдова хирурга умело, не колеблясь, делала своё дело. Её руки не дрожали даже от старческой немощи. Края раны были не рваные и она легко их сшила. А я с Гришкой уже помогла перевязать живот Никиты. – Ну вот. Теперь всё зависит от него. Он молодой… Ему действительно стало лучше. Никита пришёл в себя на следующее утро. Я бегала к нему, как только появлялась свободная минутка. Я по капельке давала ему настойки оставленные бабушкой. Ни есть, ни пить ему ещё нельзя было. Сын моего полковника был слаб, но остался жив. Валентин Игоревич ничего не сказал по поводу свершившегося чуда в стенах его больницы. Он скупо улыбнулся, а в глазах мелькнула радость. К десятому июня силы наших войск истощились. Отстоять Сенно они не могли и было принято решение увезти раненых, а пока будет идти эвакуация, добровольцы должны сдерживать противника. Мой отец был одним из тех, кто помогал увозить раненых из больницы. Он оставлял мясорубку под Сенно, чтобы помочь раненым добраться до безопасного места. Пока такое место было только в лесу. Отец громко раздавал приказы, а мать не спеша вышла на крыльцо больницы. Родители уже несколько дней не виделись. Мама стояла рядом со мной и, смотря на мужа, тихо плакала. Я никогда не видела её такой. Отец, заметив нас, быстро подошёл и обнял. Времени оставалось очень мало. Каждая минута была на счету и нежиться в объятиях любимых было некогда. – Ну что, родные мои, берегите себя. Мама повисла на шеи отца. Её тихий плач переходил в надрывное рыдание. – Ты береги себя, – заикаясь, сказала она. Я отошла от них, дав им возможность хоть минуту побыть наедине. В тот день я попрощалась не только с отцом. Никиту я помогала перекладывать на телегу. Он сжал мою ладонь и прошептал: – Я люблю тебя. Ты… – Нет, – перебила я его, – Никита, ты хороший парень. Ты встретишь милую, чистую девушку. Она будет тебя любить. А я… – мне с трудом давалась эта горькая правда, – а я тебя не буду любить. Это неправильно. Я не люблю тебя. Прости… Выживи, Никита. Пожалуйста, выживи… Мне просто хватило Збарского. Ещё одного мальчишку я не вынесу. С мальчишками всё сложнее, чем с мужчинами. У юнцов горячие головы. Они полны максимализма и пустых идеалов. Они до конца не знают чего хотят. С ними чувствуешь себя, как на пороховой бочке. Всегда в напряжении и неизвестности. Со зрелыми мужчинами всё иначе. С ними, как за каменной стеной. Они знают чего и кого хотят. Если их взор пал на тебя, то они прекрасно видят какая ты. Твои достоинства и недостатки у них как на ладони. Зрелые мужчины не пребывают в ауре своих же иллюзий, как мальчишки, рядом с тобой. Ради них не нужно меняться, становиться лучше. Они принимают тебя такой, какая ты есть. Ты всё равно не разочаруешь его, потому что он тебя выбрал. Ты его женщина. И всё. Больше мужчине знать ничего не нужно. Я поцеловала Никиту в щёку и отошла в сторону. Телега двинулась вперёд. Его глаза смотрели на меня с грустью. А может, с разочарованием. Ему лучше знать, какие чувства я всколыхнула в нём своей правдой. Это до войны я думала: «неплохо сменить старого, на молодого». Война всё изменила во мне. Я не любила сына Никиты. И самого Никиту тоже. Я спасла его жизнь. Теперь спасала его сердце от боли. Этого было достаточно. Гришка вместе с добровольцами возвращался обратно в ад сражения. Эти мужчины знали, что среди раненных их не будет. Им придётся стоять насмерть, а они всё равно шли. Перевязанные, чуть стоящие на ногах, но шли за Гришкой. Бой не стихал. Там ещё сражались оставшиеся в живых красноармейцы. Такое подкрепление из раненых ненадолго задержит неиссякаемую мощь гитлеровцев. Но этого времени должно было хватить, чтобы остальные спаслись. Гришка, увидев меня, остановился. Я не моя мать. Я не стаяла, ожидая, когда он подойдёт. Я сама бросилась к нему и обняла. – Прощай, Лизка! – сказал спокойно Гришка. – Не поминай, как говорится, лихом. – Не буду, – прошептала я. Он отошёл всего на пару шагов, как резко развернулся и подскочил ко мне. – Ведьма ты, Лизка! Ведьма! Я люблю тебя! Он впился своими губами в мои губы, сильно прижав к себе. Его небритая колкая щетина царапала. У каждого поцелуя свой вкус. У того был вкус гари и земли. Мелкие песчинки земли были на его языке. Он, измазанный грязью, пропахший потом и дымом, обнимал меня. Обнимал на виду у всех. Нам было всё равно, что на нас смотрят. Он чужой муж! Хуже. Он муж моей сестры. А я настолько растворилась в нём, что не слышала взрывающийся снарядов. Я на мгновение забыла о войне. Мне было нелегко отпустить его. Я понимала, что он не вернётся. Не знаю точно любила ли я его. Может, дай нам судьба чуть больше времени, я смогла бы разобраться с этими нахлынувшими чувствами к нему. За последние несколько дней я увидела Гришку с другой стороны. Под маской тирана скрывался нежный и заботливый мужчина. Как только я разомкнула свои объятия, он ушёл. Он ушёл, ни разу не обернувшись. Отпустить двух Никит и Збарского мне было легче, чем Гришку. Двое мужчин до него признавались мне в любви. И только слова одного Гришки я приняла близко к сердцу. Странная я женщина. Очень странная. Люблю не тех мужчин. Тогда под Сенно прошло грандиозное сражение. В бою сошлись более 1500 танков с обеих сторон. Советское командование начало контрудар по противнику, но он провалился. Наверное, свою решающую роль в этом сражении сыграли чистки в армии за годы до войны. Всех опытных и грамотных командиров репрессировали. Ну а те, кто остался, были либо заносчивыми шестёрками, либо им не хватало военных знаний. Вторые приобретали свой опыт уже на полях брани. За их тактические и стратегические ошибки расплачивались жизнями сотни солдат. Мы учились воевать не по учебникам, а среди героических смертей наших любимых мальчиков. К началу войны техническое обеспечение Красной Армии тоже было не на уровне Германии. Устаревшие модели танков БТ-7, БТ-5, Т-26 с тонкой 20-миллиметровой бронёй и бензиновым двигателем. Уничтожать такие модели было легко. Достаточно выстрелить по танку любым калибром, и он загорался, как кусочек бумаги. Весь экипаж внутри этой консервной банки живьём зажаривался, словно в печке. Из оружия старые винтовки. Связь и обеспечение боеприпасами отсутствовала. Чтобы армия была дееспособна её надо подпитывать. Эту истину знают с древности, но, похоже, советское командование историю не читало. Это же пережиток буржуазности. Красная Армия походила на швейцарский сыр. Малые части солдат пытались удержать противника, а он обходил с флангов и брал в кольцо. По всей Беларуси горели такие котлы войны. В них из последних сил сражались вчерашние школьники. Они надеялись на подмогу, но она так и не приходила. Связи же не было! Для Германии Сенно стало стеной. Наш город до пятнадцати раз менял хозяев. На целую неделю наши защитники задержали гитлеровцев. Они привыкли к победным маршам по Европе, а тут каждый городок давал отпор. За каждый квадратный метр нашей земли им пришлось проливать реки крови. Бои за Сенно были настолько ожесточённые, что германское командование приняло решение задействовать два резервных полка. Их берегли для решающей битвы за Москву. Но и эти отдохнувшие полные сил полки полегли под пулями и коктейлями Молотова истощённых раненых красноармейцев. Немцы несли огромные потери. Поняв, что победа в этом сражении легко не дастся, гитлеровцы задействовали ещё и авиацию. На наших мальчиков сбрасывали бомбы с зажигательной смесью. Жизненно необходимая советская авиация в этих боях не участвовала. Так жестоко был уничтожен последний очаг сопротивления в Сенно. Не смогли победить на земле, закидали бомбами. Контрудар провалился. Красная Армия опять отступала. Германия после этого сражения была уже не так самонадеянна. Боевой дух армии "Центр" остался на полях и болотах Советской Беларуси. Впереди немцев ждали бои за Москву в сорокаградусные морозы, Сталинград, Курская дуга… Фашистские генералы вспоминали бои под Сенно. Генерал-майор Неринг в своей докладной записке прямо писал, что потери слишком превышают трофеи и если так пойдёт дальше, то гибель немецкой армии неизбежна. А командующий армии «Центр» генерал Гудериан записал в своём дневнике: «Под Сенно нас сильно били». Солдаты, отдавшие свои жизни в окопах и танках достойны того, чтобы их подвиг помнили. Их смерть подарила Москве семь дней. Целая неделя – почти вечность в военное время! Неделя, чтобы подготовится к новым боям.