ГЛАВА 3. После…

Немцы въезжали торжественно в наш город. Их встречали цветами. Мелкая шушера, затаившаяся при советах и игравшая по их правилам, теперь выползла на площадь. Они бросали под ноги фашистов и колёса их машин цветы. Махали руками, плакали от наигранной радости, крича во всё горло: – Освободители! – Вы нас освободили! – Да здравствует, Гитлер! От кого они нас освободили?! От самих себя? От себя освободить нельзя. Разве мы жили рабами при коммунистах? Мы сами себе устраивали террор в гражданскую. Мы сами себя сдавали во время репрессий. Это делали мы! Теперь же мы будем делать то же самое при немцах. Сдавать друг друга. Только с одной разницей – они чужие. Когда собаки одного двора рвут друг другу глотки, чужим псам лучше не лезть. Немцы, маршируя по нашей земле, не знали этой истины. Наша вражда исчезнет, как только фашисты попробуют рассудить нас. Они думали, что несут нам мир и порядок Европы. Законы цивилизованного общества не действуют в стране, где кумовство и воровство заложено на генетическом уровне. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, господа европейцы. Мы терпели побои от своих, но под чужие кнуты спины не подставим. А пока, некоторые из нас считали себя свободными и кидались на каждого, кто так не думал. Из здания милиции в идущую колонну «освободителей» открыли огонь из ружья. Активные сторонники культурных немцев бросились останавливать провокатора. К его счастью, не успели. Смельчак скрылся, но подпортил атмосферу торжества «освободителям» и «освобождённым». Тот случай дал понять нацистам, что по ночам лучше не ходить. Народ Беларуси хитрый и коварный. Радушно улыбается в глаза, а стоит повернуться спиной, достанет за пазухи давно заготовленный булыжник. Он, как болото, на котором живёт. Ступаешь вроде на землю, а под ногами трясина. И всё затянуло. Я не была на площади среди встречающих. Я бродила среди оборонительных рвов и окопов. Бои закончились несколько часов назад. Трупы ещё не убрали. Повсюду лежали обгоревшие, изувеченные, разорванные тела солдат и ополченцев. Воздух был не лучше, чем в больнице. Такой же тяжёлый. Я с трудом вдыхала его. Даже сильные порывы ветра не смогли разнести густую пелену дыма со смрадом. Я, привыкшая за несколько дней к кускам человеческого мяса, раздроблённым костям, вывернутым наружу кишкам, всё равно не могла смотреть на этот ужас. Неделю назад здесь росла зелёная трава. Шелестели своими пышными кронами деревья. Пели птицы. Летали бабочки. А теперь? Под ногами вязкая жижа из крови и земли. Сгоревшие дотла деревья. Разбитая техника. Тлеющие танки. Не взорвавшиеся бомбы зловеще торчали наполовину из земли. И гильзы патронов, словно зёрна пшеницы, усылали поля. Только из железа ничего не растёт. Войне хлеб не нужен. Она собрала свой урожай на этом поле. А её вечный спутник – чёрный дым – густо стелился по земле, окрашивая всё в свой траурный цвет. Это была жуткая картина. Настолько жуткая, что в её реальность не хотелось верить. Зачем я там бродила? Я искала его. У Гришки никого не было. Некоторые горожане уже успели забрать и похоронить тела своих родственников. А Гришку никто не любил. Анька далеко. Но будь она здесь, не похоронила бы его. Скорее всего, оставила гнить в окопе или в братской могиле. А я так не могла. Если бы не Коршунов с добровольцами, мы не смогли бы эвакуировать раненых. Нам не хватило бы времени. Уже за это он заслуживал человеческого погребения. И я не хотела его оставлять там. Я нашла его не сразу. Чёрная земля припорошила его словно снегом в воронке от снаряда. Коршунов лежал весь изрешеченный пулями, а рядом догорал подбитый танк. Из люка на половину висел всё ещё дымящийся немец. Его скрюченные руки мёртвой хваткой держали автомат. Видно, он горел и стрелял. Этот танкист забрал с собой и подбившего их Гришку, а бой ещё не прекратился. От рвущихся рядом бомб и снарядов земля засыпала его. Коршунов бы там и остался, если бы не я. Я опустилась на колени. Разгребла ладонями землю и перевернула его на спину. Всё лицо Гришки было чёрным от копоти и липким от крови. Слои грязи на когда-то чистой гимнастёрке скрывали дыры от пуль. Я так хотела заплакать и не могла. Ни одна слезинка не упала из моих глаз. Почему-то когда слёзы были так мне необходимы, их моё тело не могло выдавить. Моё лицо надевало каменную маску и казалось безразличным. Только душа, разрываясь на части, кричала внутри меня. Этот отчаянный крик никому не был слышен. Он был беззвучен для людей. Я так защищалась от жестокого мира, подсознательно боясь показать свою слабость. Слёзы. Чувства. Страхи. Я не любила Гришку, но он был мне дорог. Он стал мне небезразличен за эти несколько дней. Я не хотела ему такой участи. Наверное, любая другая девушка на моём месте ревела бы в три ручья. А я не могла. Я молчала и вспоминала его улыбку. Его глаза. Его руки. Я вспоминала только всё хорошее и не могла заплакать. Хоть и было больно. Я сидела рядом с ним в грязи, впитавшей его кровь, и просто сжимала холодную руку. Я долго просидела так с ним. Время на месте сражения словно остановилось. Солнце уже касалось горизонта, когда за спиной я услышала голос Милицы: – Ты нашла его. Её голос долетел до моего сознания, как из тумана, и это вернуло меня в реальность. – Похоронить его надо, – тихо, не оборачиваясь, сказала я. – Похороним, – вздохнула подруга. – Немцы вовсю в городе устраиваются. К ним в услужение столько народа побежало. Стёпка Сморыгин в первых рядах стоит. Скотина трусливая. Почему я этому не удивилась? Он никогда мне не нравился. Было в нём ещё со школы что-то подхалимское. Милица засмеялась. Этот забористый смех над телами сотен умерших звучал, как-то жутко. – С ума сошла, что ли?! – спросила я. – Нет! Знаешь, власть сменилась, а нас до сих пор ненавидят. Как были комиссарскими подстилками, так и остались. Вот, даже не знаю, чего теперь ждать. Может, вчера это был позор, а сегодня уже преступление. – Ерунда, – успокоила я Милицу, – кому нужны гулящие бабы? – Немцам на нас плевать. Свои зубы точат, – предостерегла Кривиличка. Она подняла валяющуюся под ногами сапёрную лопатку. – Ну что? Закопаем Гришку. И повертела ей. Это прямолинейность с чёрным юмором всегда ставила меня в тупик. Что в больнице, что сейчас… Мы потащили Коршунова к лесу, подальше от города. По дороге мы несколько раз падали, спотыкаясь о поднятую взрывами землю. Гриша был здоровенным и тяжёлым мужиком. Милица ни на минуту не переставала шутить. – Ну и кабан! А в постели как-то не чувствовалось. И всё в таком роде. Она не со зла это говорила. Каждый человек переносит несчастье по-своему. Кто-то рвёт на себе волосы. Кто-то рыдает. Кто-то закрывается от людей сам в себе. Милица шутила, а я надела маску безразличия. Мы дотащили его до большого опалённого дуба возле самого края леса. Война прошла эту часть поля стороной, только слегка задев. Здесь даже не вся трава выгорела и воронок была всего парочка. – Вот тут и похороним, – сказала Милица и начала копать. – Надо бы под берёзой, он же русский. Но берёзовых рощ у нас мало, а болот много. Дуб в самый раз. Он всегда твердолобый и упрямый был. – Милица, помолчи, – попросила с негодованием я. – Ага, помолчу. Фу. На! – и протянула мне лопату. – Теперь ты копай. Оставшуюся часть могилы вырыла я. Мы положили в неё Гришку и закопали. Сверху насыпали небольшой холмик. Кривиличка вырезала лопатой на коре дуба имя, год смерти, и всё. – Да. Жаль мужика, – задумчиво сказала подруга. – Умер молодым? – спросила я. – Да нет. Жена далеко и ненавидит. Хоронят две любовницы, – она хохотнула. – А знаешь, если собрать по округе всех баб, что он отымел, получились бы не маленькие такие поминки. Мне почему-то это в голову не пришло. – Ну что подруга по несчастью, пойдём выпьем? Помянем нашего любовничка? У меня и бутылочка где-то завалялась точно. Поискать только надо. Закончила она опять в своём репертуаре. – Пойдём, – согласилась я. Сапёрную лопатку Милица забрала собой со словами, что в хозяйстве пригодится. Мы возвращались в город затемно. Комендантский час ещё не ввели. Немцы только вошли. Свод законов и правил, как нам жить, нацисты оставили на следующий день. Пока одни радовались освобождению, другие умывались горькими кровавыми слезами. Культурная нация объявляла права победителей. Мы с Милицей напились до поросячьего визга. Я впервые за несколько дней выплакалась подруге. Так надо было. Слишком много накопилось во мне за эти страшные дни. Мной овладел алкоголь, давший волю языку и спрятанной глубоко в душе боли.