ГЛАВА 4. Оккупация

Первые дни оккупации мало что изменили в Сенно. Жизнь продолжалась, только портреты Сталина сменили портреты Гитлера. Флаг Советов уступил своё место на крыше райисполкома нацистскому флагу со свастикой. Плакаты, призывавшие нас к стахановскому труду и обороне при коммунистах, поспешно сорвали. «Ударную уборку – большевистскому урожаю» заменили на «Мы боремся за вашу свободу! Ваша благодарность – ваш труд!». Призывные плакаты такие, как «Иди в колхоз!» тоже подверглись замене на «Приезжай в Германию, помогать по хозяйству!». Немцы на этих плакатах зазывно улыбались, а мы, якобы счастливо пахали на германских полях за эту улыбочку. На плакат со Сталиным «Капитан страны Советов ведёт нас от победы к победе» поверх наклеили «Гитлер – освободитель!». Ничего для простого народа не изменилось. Разве что хозяева переписали нас по категориям трудоспособные и нетрудоспособные. Для нас в рекордные сроки восстановили предприятия. Якобы для нас… Даже глупец понимал, что работая на Германию, мы подпитываем её мощь против СССР. Но что нам оставалось? Помирать от голода? Немцы установили двенадцатичасовой рабочий день для всех. Прогулы и отказ от работы карались арестом и заключением в концлагерь. Там по-другому заставляли работать… За крохи еды. Так что работай и радуйся, что можешь работать. А ещё помалкивай. Эти привилегии у тебя не отняли. И надежду, кстати, тоже. Счастливое будущее по-прежнему ждало нас где-то там впереди. Только человеческая натура такова, что требует счастья сейчас. Мы хотим быть счастливыми именно в настоящем, а не в будущем. После сражения почти половина города лежала в руинах. Изрешечённые пулями кирпичные здания на площади требовали небольшого ремонта. Ну а сгоревшие дотла деревянные дома сенненчан нужно было убрать. Их вид не красил город. Немцы принялись с присущей только им педантичностью облагораживать новый дом. Это мы не замечаем кучи мусора под ногами. Спокойно переходим через огромную лужу на дороге, лишь выругавшись матом и то, если вымочим ботинки. Но засыпать это препятствие не будем. А зачем? Лужа и лужа, кому она мешает, пусть и засыпает. Мы найдём прекрасное там, где по определению его нет. У немцев всё по-другому. У них мусор – это мусор, лужа – это лужа. Мусор убрать. Лужу засыпать. Грязь красотой они не считали. Чистота и комфорт – вот их девиз. Так было и в Сенно. Улицы убирались. Дома отстраивались или же сносились, дабы не портить вид города. Налаживались быт и инфраструктура. Фашисты назначили бургомистра. Лояльного к нацистскому режиму человека. Им оказался бывший друг председателя райисполкома. Он, в свою очередь, подтянул всех родственников и хороших знакомых на вакантные должности. Наивно думая, что при немцах сможет кушать из казённой кормушки. Милицию переименовали в полицию. Новые стражи порядка гордо носили повязки с нацистской свастикой. Только это отличие не повлияло на их умственные способности. Их и немцы не воспринимали всерьёз, а мы, простые люди, обходили стороной зазнавшихся шестёрок. В полицию пошли в основном те, кому при Советах и мечтать нельзя было о такой чести. Подводило либо происхождение, либо здоровье. Стёпка Сморыгин страдал падучей. Эпилептические припадки его стали мучить после несчастного случая. Ещё в детстве он упал с печки и неудачно. Красная Армия его забраковала, а вот Германии, оказывается, такие «солдаты» нужны. Немцы, вообще, с радушием принимали всех желающих послужить Третьему Рейху. Абсолютно всех, но не евреев. Этих они за людей не считали. Даже как-то странно. До прихода нацистов я не подозревала, что есть такая нация «еврей». Мы жили все вместе: русские, белорусы, поляки, казахи, евреи. Мы были гражданами одной страны. А теперь, оказывается, есть подлые «евреи». Эти «евреи» виноваты во всём. Даже война на их совести. Это они подтолкнули немцев прийти на помощь нам. Нас поработили еврейские диктаторы. Арийцы избавились от гнёта жидов. Очистили свою нацию от жадных торгашей и манипуляторов, из-за которых все народы голодают. Фашисты во всём винили евреев. И мы должны были последовать их примеру. Всегда выгодно найти козла отпущения. В идеологии нацистов – это евреи. Только господа «освободители» не учли один факт, что когда-то мы жили в одной огромной стране и евреи в ней себя чувствовали прекрасно. Мы смешались с ними. В каждом из нас текла хоть капля, но еврейской крови. Этот народ был нам не чужой. И тем неимение, гетто в Сенно создали быстро. Галынку, исконно еврейский район города, обнесли забором и колючей проволокой. Всем представителям коварной нации было предписано переселиться в гетто и нашить на одежду жёлтую шестиконечную звезду. Теперь без этого отличительного знака им под страхом смерти было нельзя выходить на улицу. Я вот как-то задумалась: «Почему они должны были носить звезду Давида?». А ведь всё совсем просто. Евреи – это люди. Такие же, как и мы. Если ты встретишь на улице еврея, то пройдёшь мимо. Он не бросится в глаза. Он ничем не отличается от нас. И только жёлтая звезда будет маяком его принадлежности к этому народу. Это и немцы понимали. Вот и не нашли ничего более унизительного, как из символа веры сделать символ позора. Ты родился евреем – это твой позор. Не обвиняйте меня в симпатии к еврейскому народу. Я ко всем национальностям отношусь хорошо. И от действий фашистов пострадали многие. Одни концлагеря чего стоят? Их ужас невозможно забыть. Просто из всех народов только евреям пришлось носить атрибут своей веры, как позор. Это равносильно, если христиан заставить нашивать кресты на одежду и носить, как позор. И первыми от нацистского режима отгребли евреи. Цивилизованное общество закрыло на это глаза. Унижение одних вылилось в унижения других. Нацизм не остановили в зачаточном состоянии. Проигнорировали эту проблему и вот до чего всё дошло. Мировая война… Миллионы погибших, изувеченных, униженных… Нельзя злу давать хотя бы малый шанс на существование. Иначе это зло вырвется наружу и потянет за собой в ад тысячи жертв своих амбиций. Мне стыдно за человечество сегодня. Люди разделились на три лагеря. Одни воспевают преступников, маршируя с их физиономиями на плакатах. Другие равнодушно взирают на эту мерзость. И только малая часть пытается достучаться до умов человеческих. Нет тиранам, убийцам, садистам и насильникам! Их участь – забвение! Только вычеркнув недочеловеков из истории, мы спасём души будущих поколений. В пример надо ставить героев. Тех, кто отдал жизни, чтобы жили тысячи. Мы должны помнить мальчишек и девчонок, которые, не познав всей прелести жизни, положили её на весы войны. Только благодаря таким героям молодое поколение сегодня в полной мере познаёт сущность бытия – ЛЮБОВЬ. Сколько жизней загубили тираны и их режимы? Страшно представить. Именно на их совести миллионы изувеченных судеб. Я не разделяю людей по расам и нациям. Для меня все едины. Мы один вид. Вот эта истина, которую нельзя опровергнуть. Разве коты убивают друг друга из-за окраса и числа полосок? Нет. У них срабатывают инстинкты. Подерутся из-за кошки и разбегутся до следующей весны. Но мы же не коты. Мы люди. И людьми нас делают не инстинкты, а человечность. Я думаю, вам не стоит объяснять, что это такое. Если вас воспитывали правильно, то вы знаете определение этому слову. Вы не убьёте из-за цвета кожи и вероисповедания. Вы не будете наслаждаться болью и горем других. Вы не отправите сотни погибать во имя ваших неоправданных претензий на мировое господство. Вы будете просто жить и дарить эту жизнь другим. Вы будете наслаждаться каждым мигом, проведённым на этой земле. Ведь сама жизнь прекрасна. Это чудо. Однажды я спросила у Есфирь Исааковны: «Почему люди убивают друг друга?». Она ответила: «Потому что слепы. Им закрывает глаза чужая правда. Наставляя оружие на кого-то, ты наставляешь его на себя. Убивая человека, ты убиваешь человека внутри себя». Это именно так. Чем больше зла ты творишь, тем больше ты превращаешься во зло. А зло нельзя оправдать. Даже во имя благородных целей. Всеми тиранами поначалу двигали благие намерения. А благими намерениями усыпана дорога в ад. Некогда единый народ теперь разделился по национальностям. Проще говоря, фашисты запустили парад наций, искусно сталкивая нас лбами в споре «Кто лучше». Какой народ красивее, умнее, цивилизованнее и ближе к арийцам. Позволю себе ухмыльнуться. Идеологи гитлеровской Германии плохо знали историю. Они уцепились за легенду, как за спасательный круг, когда после первой мировой национальное самосознание немцев было на нуле. О том, что евреев сгоняют на Галынку, я узнала, как всегда, от Милицы. – Ой, бабаньки, что творится! Что творится! – вбегая к нам на огород, визжала Кривиличка. Я не спеша разогнула спину. Уже час, как вместе с матерью, полола грядки. С этой войной огород зарос сорняками. – Ну что ещё?! – бросила раздражённо тяпку в грядки мать. – Ты делом бы занялась, соседка, а не сплетни по городу собирала! – Так я не собираю! Все уже знают! – вставив руки в бока, громко сказала Милица. – Ладно, что там у тебя? – вздохнув, спросила я. Мы жили на окраине города, вот новости до нас доходили с большим опозданием. К тому же мы не особо совали носы в чужие жизни. – Наших евреев на Галынку сгоняют. Разруха полная! Их целыми семьями туда гонят. Бабы говорят, что теперь там гетто будет. Кто противится, расстреливают на месте! От такой новости тяпка сама выпала из моих рук. Я вспомнила про бабушку Есфирь. Она еврейка. Неужели и старого человека силой загонят в гетто?! Я бросилась к бабушке. У самой калитки меня за плечо схватила мать. Резко развернув, она закричала: – Ты что делаешь? Куда собралась? К ней? – она имела в виду Есфирь Исааковну. – Да! – крикнула я, вырываясь из рук матери. – Не губи себя! Одумайся, Лиза! – пыталась остановить меня мать. – И тебя под общую гребёнку прихватят! А то и пристрелят! – Пусти! – на эмоциях я оттолкнула её и выбежала за калитку. Мама ещё что-то кричала мне вслед, но её слова я уже не воспринимала. Меня переполнял страх за немощную старушку. В последнее время отношения матери ко мне изменились. Потеплели, что ли? Она стала проявлять ту заботу, которой мне так не хватало в детстве. Теперь же я в ней не нуждалась. Я выросла! А взрослый человек не так остро нуждается в материнской любви, как ребёнок. Не получая так необходимую в нежном возрасте любовь, мы в ходим в мир взрослых замкнутыми и недоверчивыми людьми. В каждом новом знакомом мы видим, скорее, врага, чем друга. Нас настораживает посторонняя забота. Мы отчаянно пытаемся найти подводные камни в этом внезапном интересе к нашей скромной персоне. Не найдя, впадаем в ступор. И счастливчики те, кто пробивается сквозь стену, воздвигнутую нами к нашему сердцу. До НЕГО Есфирь Исааковна была единственным человеком, кто смог пробить эту стену недоверия. Она была мне ближе матери. Я старалась не думать о внезапно проснувшейся материнской любви ко мне. Моя мать осталась одна. Из троих её детей, именно я была рядом. Аня далеко. Коля пропал. Отец в лесах. Вот и все её чувства. Стыдно признавать. Очень стыдно и горько. К ней я бы так не бежала. А я её дочь… Всё, что я знаю об этом мире, это заслуга Есфирь Исааковны, а не моей матери. На городской площади было оживлённо, если можно это так назвать. Людей сгоняли со всех сторон в одну кучу, тесня ружьями и автоматами, толкая в спины отстававших и замешкавшихся. Отовсюду доносились детский плач и стенания женщин. Им даже не позволили забрать свои вещи. Новые представители власти – полицаи, активно помогали солдатам. Эти предатели жили среди нас и знали всех горожан. Они без особого труда и мук совести указывали на дома с евреями. Немцам руки марать не приходилось. Погромы совершали бывшие друзья и соседи. Люди, с которыми они здоровались по утрам, обсуждали проблемы дня, переживали вместе с ними горе. Это было вчера. Сегодня друзья стали врагами. Эти бывшие друзья, а теперь доброжелатели новой власти, будут стеречь с оружием в руках своих же… Я надеялась успеть до них. Евреев начали сгонять с центральных улиц. До окраин пока не добрались. Бабушка жила возле самого озера. Можно сказать, на отшибе ото всех. И это предавало мне надежду. Я хотела спрятать её, потом переправить к партизанам. Всё-таки врачи там будут нужны. Ещё только на подступах к её хатке мной постепенно овладевал страх. Собаки молчали. Они не лаяли, как обычно. Во дворах не копошились дети. Двери заперты. Словно вся улица вымерла в один миг. Было жутко тихо. Эту тишину разбавляли цепные псы, жалобно скуля в будках. Я спустилась по узенькой дорожке к озеру. Открыла калитку. Она привычно скрипнула. Мося и Муха не завиляли хвостиками. Собаки лежали в лужах собственной крови. Моё сердце ёкнуло, а душа упала в пятки. Я ощутила страх ещё сильнее. Распахнутая дверь постукивала о старые брёвна хатки. Тук. Тук. Тук. Каждый мой шаг к этой двери считался – тук… тук… тук… – Бабушка… – позвала я, всматриваясь в темноту хаты. Тишина… – Бабушка, – опять позвала я, уже зная мне никто не ответит. Когда мои глаза привыкли к темноте, я расплакалась. Вся хатка была перевёрнута вверх дном. С какой же ненавистью надо так разбрасывать вещи? Что они искали в нищенской избушке старой женщины? Золото? Её богатством был сундук с прошлым. Эти нелюди не пощадили даже память. Вытащили одежду и разбросали её. Многое забрали. Тряпочки же были очень дорогие. Несомненно, презентуют своим красавицам. Тряпки – тряпками, но хуже всего они поступили с альбомом. Что разорвали на мелкие кусочки, а что бросили в печь. Сокровище Есфирь Исааковны медленно тлело среди угольков. Те, кто пришёл за старой еврейкой, знали о сундуке. Как же они разочаровались, увидев там только платья и фотографии. Это были свои. Только они могли так изощрённо поглумиться над пожилой женщиной. Немцы выполняли строго приказ: согнать евреев в гетто. Мародёрствовать времени у них не было. Грабили свои. Не найдя чем поживиться, они издевались, кромсали и ломали. Я пыталась собрать всё, что осталось от альбома. Это было бесполезно. Мародёры постарались на славу. Уничтожать – не создавать. Это легче разбросать, разломать, растоптать. Они искали золото. И никак не могли понять, что для старой еврейки этот альбом был дороже золота. Это была её жизнь. Я долго плакала, сидя на полу. Умом я понимала, что Есфирь Исааковна жива. В доме крови не было. Они убили только собак на цепи. Моя бабушка одной из первых переступила через колючий забор гетто. Откуда-то вылез Васька. Кот ластился ко мне и мурлыкал. Наверное, это правда, что кошки успокаивают. Как только я прижала к себе Ваську, мне стало немного легче. Она жива и это было главное. Я смогу вытащить бабушку оттуда. Пока она жива у меня была надежда. Собак я похоронила за домом, а Ваську забрала собой.