ГЛАВА 5. Свои – чужие

Коллаборационист – какое красивое слово и, главное, оправдывающее предательство. Ты вроде и не предатель вовсе. Ты сотрудничаешь с захватчиком на благо своей страны и её народа. С юридической точки зрения сотрудничество не предательство. Поэтому все сторонники нацистов предпочитали называть себя коллаборационистами. Вы что? Они не предатели, а патриоты! Они за независимость нашей Беларуси от гнёта коммунистов. Поначалу так и было. Вернее, противники Советов поддерживали нацистов во всём, пока те их не разочаровали. Оказывается, гитлеровская Германия умело пускала пыль в глаза. Видные немецкие деятели радели за создание коллаборационистского правительства на территории Беларуси. Создавали и войска, но наши солдаты не оправдали ожиданий. На практике всё было очень сложно. Администрация такого правительства была полностью зависима от завоевателя. Они словно марионетки. Нацисты дёргали за верёвочки, а «патриоты» открывали ротики и махали ручками, призывая к сотрудничеству. Свобода. Свобода. Свобода. Они видели свободу там, где её по определению не было. Правда, были среди коллаборационистов и патриоты. Вот они-то и служили народу. Открывали медицинские, образовательные, просветительные учреждения. Строили приюты, организовывали раздачу материальной помощи, но только с разрешения Германии. Это обстоятельство очень бесило таких патриотов и в скором времени они перешли на сторону Советов, тайно помогая подполью и партизанам. А как не перейти, когда с твоего народа жмут все соки? В прямом смысле этого слова. Личные обиды и политические разногласия улетучились, стоило оккупантам натянуть поводки и собрать урожай из женщин и детей. Концлагеря требовали живой материал. Евреи почти закончились. Народ в Беларуси тоже разделился. Неискушённые в политике люди принимали ту сторону, что была им ближе. Это разделение зависело оттого с кем первым встретился белорусский работяга: с простым солдатом или эсесовским карателем. В первые месяцы войны нацисты особо не зверствовали. Экономика агрессора справлялась с трудностями в производстве. Немцы не испытывали дефицита. Наши амбары не выгребали дочиста. Кое-что оставляли и нам. Пока оставляли. Были случаи, когда немецкие солдаты, взяв что-то у крестьянина, платили ему. Расквартированные офицеры содержали семьи, предоставившие им жильё. Они отдавали свой паёк хозяйке. Все мужчины ушли на фронт или в лес. Женщинам приходилось выполнять самую тяжёлую работу. Работу, требующую грубую мужскую силу. И опять же, на помощь приходил немецкий солдат. Помогал колоть дрова, пилить брёвна, прибивать полки и гвозди в стенку. Оккупанты разрешили предпринимательство и Милица занялась любимым делом. Она была талантливой портнихой с огромной клиентурой. Война не влияет на желание женщин быть красивыми. Вот и все положительные стороны жизни под немцами. Но, всегда есть «НО». Стоило Германской армии забуксовать под Москвой и регулярно отгребать от настоящих партизан, политика культурной миролюбивой нации изменилась. Скотину стали изымать и угонять в Германию. Запасы на зиму тоже не стали исключением. Не спасали и схроны. Белорусы очень запасливая нация. Мы всё прячем в землю на всякий случай. На чёрный день, как говорится. В городах голод стал постоянным спутником. В деревнях тоже ощутили нехватку продуктов. Деревня не город. Деревня всё-таки ближе к земле и лесу, там можно хоть что-нибудь найти пожевать. Вот город – каменный склеп во время войны. Камни и асфальт ты жевать не сможешь. Но даже среди земли люди умирали от голода. Нацисты выгребали всю картошку, а оставшуюся заливали керосином. Зачем? Чтоб не ели! Голод не тётка. Ты сожрёшь и эту картошку со вкусом керосина. Будешь мучиться животом. Орать от боли. Но от голода всё равно съешь. И ели! Ели и помирали в муках целыми семьями. Немцы умели изощрённо издеваться. Не сами, конечно. Не своими руками, а чужими. Голод заставлял копаться в мёрзлой земле, собирая остатки колхозного картофеля. Этот картофель называли «тошнотиком». Почему? А попробуйте его съесть и узнаете. Мне не доводилось его есть. Но, наверное, пришлось бы, не встреть я ЕГО. Я не ела и лепёшки из почек деревьев. Что только не пришлось употреблять людям в пищу, чтобы выжить. Война забрала всех слабых в тылу и сильных в окопах. Немцы особо не марали руки и в карательных операциях. Для этого они сформировали карательные батальоны из украинцев, русских, белорусов, прибалтов. Этакая сборная из живодёров и садистов. Идейных там было мало. Кстати, "истинные арийцы" эти батальоны не уважали. Палачей презирают все, хоть к их услугам прибегают часто. Партизаны. Такого сопротивления в тылу врага Германия ещё не ведала. Но и здесь были некоторые пятнышки. Партизаны делились на две группы. Первая группа – это действительно настоящие партизаны. Они боролись с оккупантами. Устраивали диверсии, но подальше от населённых пунктов. Защитники знали, что последует потом. В деревню придёт карательный батальон. На весах войны окажутся невинные жертвы. Деревню за помощь партизанам сожгут вместе с её жителями. И вторая группа. Обычные мародёры, сбившиеся в стаи в начале войны. У них была одна цель – выжить, а не бороться. Эти лжепартизаны под лозунгами «всё для борьбы с оккупантом» входили в деревни и грабили их. Забирали всё! Даже жизни. Я сама слышала, как одна женщина на рынке рассказывала, как партизаны забрали у неё последние детские валенки. Пришли ночью. Всё съели. Ничего не нашли ценного и забрали детские валенки. Ну зачем здоровым мужикам детские валенки? Сетовала женщина. У неё пять детей, а валенки одни. Как малым на улицу ходить? Её поддержали другие женщины, возмущённые такой наглостью защитников. И посыпалось на партизан со всех сторон. И коня забрали. И невестку изнасиловали! И деда застрелили! Насколько я знаю, валенки потом вернули. Воров наказали по строгости военного времени. И как оказалось, были эти "партизаны" обычными урками. До командиров дошло общественное возмущение, был отдан приказ: "Найти и расстрелять!". Партизан – это партизан, защитник униженных и обездоленных! В отечественной войне нельзя победить только армией. Народ должен сам подняться на битву. Тогда захватчику будет не по себе на нашей земле. Враг должен всегда чувствовать себя чужим и в опасности. Этот страх уничтожит боевой дух каждого солдата вермахта. Он сам сделает роковую ошибку и подставит под удар всё, чего добился. *** Уже две недели я ничего не знала о Есфирь Исааковне. Как она там, за этим колючим забором? Полицаи никого не пускали к евреям. Передавать тоже ничего нельзя было. Молодых и сильных мужчин выводили под охраной для работ в городе. Они убирали завалы и облагораживали улицы. Красная Слобода опять, как и до революции, приобрела статус элитной. Её гористость и богатые расписные дома пришлись по нраву офицерам. Расквартировывались немцы с видом хозяев. Дом Милицы понравился некому офицеру снабжения. У неё, и вправду, был очень красивый дом. Всё, что осталось от некогда богатого сенненского купеческого рода Кривиличек. Все сгинули в первую и в Гражданскую войны. Дед один воспитывал Милицу. Баловал внучку и избаловал. Когда деда не стало, Милица пошла вразнос. Дом хоть и был красивый, но всё же требовал мужской руки. А из-за репутации хозяйки жениться на ней, никто не хотел. Офицеру этот изъян Милицы был неизвестен. Он с радостью занял лучшую комнату и недолго спал на кровати хозяйки один. Нас с матерью такое уплотнение миновало. Наш домик стоял в низине. Рядом текла речка. За речкой поле и лес. Комаров пруд пруди летом. Да и помимо комаров неудобства были. Мало ли кто из лесу наведывается? От такого соседства с офицером Милица не зазналась. Наоборот, ещё больше бегала ко мне и на посиделки к себе звала. Мол, приходи подружка, Франц друга пригласил. Я отказывалась. С немцами водить дружбу не хотелось. Итак косо смотрели, а тут, вообще, загрызут. Но однажды я всё-таки пришла. Не на посиделки и не вечером. Я пришла к Милице за помощью. Моя подруга крутилась возле печки. Готовила для своего Франца. Так Милица ещё не бегала возле мужчины. Весь дом сиял чистотой. Ароматы кухни витали не только в доме, но и на улице. Увидев меня, Кривиличка всплеснула руками: – Батюшки! Кто пожаловал? Сама Елизавета Зарецкая! – ёрничала подружка. – Что же это случилось? – Может, прекратишь, Милица, – сказала я, сев за стол. – Я по делу. Милица насупилась. – А ты ко мне по другим вопросам не ходишь, подруженька. Только по делу. В радости я тебе не нужна, – в её голосе была обида. – Как с комиссарами гулять – это мы, пожалуйста, вместе. А с немцами, так ты Милица сама. Я Лиза, гордая! А я с ним счастлива! Они не все звери. Он хороший. Не знаю, откуда у подруги было столько обиды на меня. Я не говорила ей, что осуждаю эти отношения. Наверное, она сама чувствовала вину за связь с немецким офицером. Вот и надумала себе, что я бойкотирую её, как другие сенненчане. – Ну угомонись, Милица. Ты не так всё поняла. Не до веселья мне, подружка. Бабушка Есфирь в гетто. Я даже увидеть её не могу. Всё думаю, думаю, что делать. Ничего на ум не идёт. Поможешь? Она подошла к столу и присела рядом. Её обида быстро растворилась, стоило только мне улыбнуться. Милица не умела злиться и отказывать тоже. Об этих чертах её характера я хорошо знала. – А ты к нашему бургомистру сходи, – сходу предложила она. – А толку? Я его ещё до войны знала. Трус. Он и пальцем не пошевелит. За помощь евреям расстреливают. Жизнью и должностью рисковать не будет. И меня сдаст, чтобы перед ними лишний раз довольно попрыгать. – Ты права, – задумалась Милица. – Тут надо кого-нибудь жадного поискать. Для кого карман, дороже жизни. Но разве есть такие глупцы, способные поставить жизнь и золото на одну ступень? Оказывается, мир полон таких людей. Достаточно увидеть блеск жёлтого проклятья человечества или услышать шуршание банкнот, как разум покидает их мозг. В некоторых обстоятельства такими алчными жадинами можно воспользоваться. Их стремление к обогащению способствует хорошим поступкам. – Точно! – воскликнула Милица, вскочив с места. – Ты к Казимке сходи! – Кому? – не поняла я. Она покачала головой, удивлённая моей неосведомлённостью. – К Казимке. Казимиру Янычу Гольштинскому. Он теперь главный полицай. Гольштинский был наполовину поляком. До революции служил в жандармерии. Его оттуда турнули и обратно не взяли. Мерзкий был тип. И вроде изначально его кликали не Казимка, а Козюлька. Помнится, на базаре один старый жандарм махал на Гольштинского тросточкой, крича: «Козюлька ты был! Козюлькой и останешься!». Это он сам своё обидное прозвище переиначил. Всё-таки кличка от имени получше звучит, чем что-то неприятное из носа. Да, Козюлька несолидно для такого мужика. Клички и прозвища дают тем людям, которых не уважают. Советская власть не приняла в ряды милиционеров Гольштинского. Хотя других жандармов там было много. Обратно приняли всех желающих служить родине. Пусть теперь это и не Российская империя, но всё же родина. Видно, для немцев репутация Гольштинского была не важна. Главное, что у Казимира Яныча был якобы опыт службы в органах правопорядка. Плюс он пострадал от коммунистов и горел желанием послужить на благо Рейха. Идеальная биография предателя. Пристрастие к алкоголю тоже не сыграло огромной роли в назначении на должность начальника полиции. Все русские пьют. Это наша традиция, думали, наверное, немцы. Все пьём, но каждый по-своему. До поросячьего визга и полного забвения напивались только хронические алкоголики. Их нетрудно было вычислять из общей массы людей, по красным носам. Яркое отличие любимцев зелёного змия от простого русского и белоруса. Таких алкашей при Советах снимали с должностей, а не назначали. – И чем мне этот алкаш поможет? – сомневаясь, спросила я. – Как чем? Макаровна внуков у него за два царских червонца выкупила. А он написал в отчёте, что дети померли. Дочка Ироиды Макаровны вышла замуж за еврея в Витебске, когда училась. Перед самой войной молодая семья приехала к бабушке на отдых. Зять погиб, защищая Сенно. Дочка сгорела в гетто от лихорадки. Не дождалась помощи. Осиротевших внуков выкупила бабушка, переправив их в безопасное место. – Откуда же ты всё знаешь, Милица? Да ещё такие подробности. – Если бы вы с матерью на улицу чаще нос высовывали, то знали бы. Но вы у нас гордые. В чужую жизнь не лезете. А я вот лезу! И знаю, кто чем дышит, – похвасталась сомнительным достижением Милица. – Два червонца – за два внука … – задумалась я. – А за Есфирь Исааковну сколько возьмёт? Милица, ничего не говоря, встала. Ушла в другую комнату. Когда вернулась, положила на стол золотую подвеску с надписью на польском языке «Матка Боска». – Вот думаю, за немощную старушку этого хватит. Я была изумлена. Нет, не щедростью подруги. Милица никогда не была жадной. Она делилась последним. Я не знала, что у неё есть такое сокровище. Богато она никогда не жила. За мизерную зарплату шила в местном ателье. – Откуда? – спросила я, вертя образок с девой Марией. Она улыбнулась. – Дед на чёрный день оставил. Не верил он коммунистам, что в будущем из золота отхожие места будут делать. Отдавать не надо. Есфирь Исааковне я не меньше обязана. Я была тронута поступком подруги. Только этого не надо было. От Никиты у меня много подарков осталось. Пока ими я не воспользовалась. Колечки, серёжки, два браслета и даже нить настоящего жемчуга. – Спасибо, Милица, но чем выкупить Есфирь Исааковну у меня есть. Сама не бедствую, – вежливо отказалась я. – Ну, смотри. Если что у меня найдётся парочка безделушек. Взяв образок, подруга спрятала его в карман своего передника. И в этот момент нашу бабскую идиллию нарушил Франц. Немец пришёл домой на обед. Милица закудахтала, как несушка, вокруг него. И оладушки попробуй. И сметанки побольше положи. И молочка тебе козьего. От молочка офицер, скривив гримасу, отказался. Я козье молоко тоже не любила. От одного его запаха меня воротило. А вот Милица пила его литрами. Хвалилась, мол, смотри, какая я розовощёкая, и тело здоровьем пышет. Всё от чудесного молочка. Офицер снабжения и в Африке офицер снабжения. Поглядывая то на Милицу, то не меня, принялся из портфеля выкладывать на стол консервы с тушёнкой, пачки чая и шоколад. Мне предлагал банку. Только с таким видом благодетеля, будто не угощает, а милостыню подаёт. Я отказалась. Да, отказалась! Да, гордая! Нам с матерью пока и нашей огороднины хватало. Не голодали, в общем. Я никак не могла понять их такого отношения к нам – славянам. Их превосходство над нами чувствовалось во всём. Даже в обычном разговоре. Это потом, увидев сытую Европу, до меня дошло. Мы действительно жили по сравнению с ними, как нищие. Нам всегда чего-то не хватало. Мы жили в вечном дефиците. Метались в поисках чего-нибудь качественного и полезного. И знакомства в магазинах и оптовых базах выводили нас на высшую ступень в иерархии трудового народа. В Европе всё просто. Деньги есть – ты покупаешь. Денег нет – ты экономишь. Милица смотрела на Франца с обожанием. На мой взгляд, невзрачный мужичок. Невысокий, залысины на темечке. Пузико на кривых жиденьких ножках. Рядом с упитанной (не толстой, а женщиной в теле) Кривиличкой немец терялся. Ему бы ноги ей целовать за этот взгляд обожания, а он косился на меня. Хозяин теперешнего положения, нисколько не смущаясь, подмигивал подруге своей любовницы. Я вспомнила слова Никиты о вожделении, а этот мужик точно хотел меня. Чтобы и подруга не заметила блудливых глазок Франца, я ушла. С Милицей не хотелось ругаться из-за мужика нестоящего этого. Все мы подруги, пока мужика не начинаем делить. К Казимке я решила пойти утром. Что по вечерам ходить? Тем более я была наслышана о его пагубном пристрастии к самогону. После обеда Гольштинский валялся замертво. Любил он вкусно поесть под рюмочку другую. Ну а где другая, там и последующие. Вот утром с ним и надо говорить. Когда проснётся. Ночью не спалось. Всё думала, что скажу полицаю. Как буду выкупать жизнь бабушки. У меня появилась надежда, что скоро смогу её обнять. Ворочаясь с бока на бок и не сомкнув глаз, я встретила рассвет нового дня. Время имеет способность замедляться, когда так хочется его ускорить. Утром я надела самое красивое платье. Сделала высокую причёску, специально открыв свою тонкую шею. Красота в переговорах стоит не на последнем месте. Я так полагала до встречи с Казимкой. Взяла сумочку в цвет ремешку, заранее положив в неё два золотых кольца с камушками и серебряный старинный браслет. Антикварную вещь мне подарил Пичугин на мой день рождения. Жалко было с ним расставаться, но жизнь Есфирь Исааковны стоила намного больше всех побрякушек. Это только у нелюдей жизнь имеет цену. Для человека она бесценна. В девять утра в городе было немноголюдно. Несколько немецких солдат возле бывшего райисполкома охраняли покой правительства коллаборационистов. Парочка горожан спешащих по делам и я, идущая к бывшему зданию милиции. Теперь полиции. Чем ближе я подходила к некогда работе отца, тем больше во мне росло чувство брезгливости. Возле милиции стояли мужики с винтовками и автоматами. От них за километр разило перегаром. Они громко ржали над своими же пошлыми шутками. Некоторые, никого не стесняясь, похмелялись прямо с горла бутылей. Единственным признаком их прямого отношения к власти была повязка со свастикой на рукаве. А так банда бандой. Этот сброд стоял на защите правопорядка! Я уже начала жалеть о своём приличном виде. Надо было надеть балахон, а не милое платьице. Вот бойся теперь, чтобы ничего плохого не вышло. Это не милиционеры, которые провожали меня пусть и вожделевшими взглядами, но только взглядами. Эти холуи коллаборационистов взглядами не ограничатся. Только заметив меня на горизонте, полицаи оживились. – Эй, глянь якая краля! – полетело из их ртов. – Не чаво такая! – Эта ж дачка Зарецкага! – Подстилка комиссарская! – кто-то с отвращением даже сплюнул. – А мабыть, яна и к нам з таким пытаннем прыйшла! – Iдi сюды! Мы палепшi твaiх камисарау будзем! Я ускорила шаг. Не огрызаясь с ними, прошмыгнула, словно мышка, в дверь и, не оглядываясь, бежала по лестнице на второй этаж. Мне всё казалось, что кто-то из этих хамов пошёл за мной. На моё счастье, они ограничились только пошлостью. Коридор второго этажа пустовал. Все четыре кабинета закрыты. Начальство «скучало» без дела на местах. Это до войны здесь бегали с бумажками. Потерпевшие и свидетели ожидали вызова, подпирая стены. К полицаям жаловаться не шли. Справедливости в этих стенах уже не искали. Я сделала всего пару шагов и остановилась напротив кабинета Гришки. Открыть дверь не решилась. Гришку я бы там не нашла. Закрыв на мгновение глаза, я позволила себе провалиться в прошлое. Интерьер его кабинета я помнила до мелочей. Стол, два стула. Портреты Держинского и Сталина. Бюст Ленина на сейфе. Шкаф и кожаный диван напротив. На котором мы… А ещё кактус на подоконнике. Буйно цветущий кактус почти круглый год. Гришка ещё шутил: «Он похож на меня». Тогда я не понимала его слов. Теперь понимаю. Он был, как этот кактус, колючий, но такой красивый стоило ему зацвести. Полюбить… Даже слеза скатилась по моей щеке. Почему-то именно в этот момент я остро ощутила, как мне его не хватает. Ещё минуту я простояла у кабинета Гришки, потом привела себя в порядок. Вытерла слёзы и направилась к дверям Гольштинского. Не так давно за этими дверями был кабинет начальника милиции Якова Павловича Левшова. Полковник Левшов погиб в боях за Сенно. Он закрыл собой молодого бойца. Парень остался жив. А Яков Павлович… Его мучила жажда. Я поднесла к его губам кружку с водой. Он только пригубил её и умер. Я собственной ладонью закрыла ему глаза. Это был достойный человек. Теперь в его кабинете сидел какой-то Казимка, и я пришла просить у него продать мне немощную старушку. Противно… До глубины души противно. Я постучала. – Ну, хто-сь там?! Заходзь! – послышалось оттуда. Я вошла. Да, кабинет не изменился. Только привычных портретов не было. На том месте висел огромный портрет Гитлера. А ещё запах самогона вместо одеколона, витавшего некогда здесь. За столом сидел Казимка. Развалившись на стуле, словно огромный боров, выпятил пузо. Рубашка на нём не сходилась. Из получившейся прорези торчал пуп. Этот живот первым бросался в глаза. Когда мой взгляд поднялся по пуговицам выше, я не поверила своим глазам. И это начальник полицаев. Не удивительно, что они берут с него пример. На всё его лицо красовался синюшный нос, испещрённый расширенными безобразными порами. Маленькие свинячьи глазки утопали в жиру красных щёк. Единственным опрятным пятном в этой неряшливости стала причёска. Аккуратно приглаженные назад волосы. Этот Казимка с важным видом смотрел на меня. – Ну, шо табе? Сторонники немцев пытались говорить на белорусском языке. Только из этого получалась тарабарщина. Смесь из белорусского, русского, украинского, польского языков. Когда «освободителей» не было поблизости, эти патриоты шпарили только на русском. Казимка был не исключением. – Я к вам по личному делу, – начала я. Он махнул рукой, указывая на стул. Сев напротив него, мои глаза заслезились. Гремучая смесь из лука, чеснока и самогона заставит любого прослезиться. Особенно, когда на тебя ещё и дышат, открыв рот. – Па якому? – улыбнулся главный полицай в свои щербатые зубы. Ну что ходить вокруг да около. Казимка интеллектом не блистал. С ним надо было по-простому. Без метафор и игры слов. – Хочу выкупить Есфирь Исааковну. Средства у меня есть. Золото. Глаза Гольштинского округлились то ли от моей наглости, то ли от удивления. – Еврейку старую?! Ты сума сошла?! Твою мать … – белорусский словарный запас у него закончился. – Иди отсюда и никому не говори, зачем ко мне приходила. А то сама там окажешься, за сочувствие к жидам. Ясно? – предостерёг он меня, как представитель закона и порядка. – Ну вы же отдали Ироиде Макаровне её внуков! Так что вам стоит пожилую женщину отпустить! Я отдам вам всё, что у меня есть! – закричала я, вскочив с места. Ну не могла я больше терпеть. Резко став честным, он разбил мои надежды. Я думала, что уже сегодня ночью увижу Есфирь Исааковну. Для меня была невыносима мысль, что она останется там. Казимка переменился в лице. Его краснота в один миг сошла. Лицо побледнело. В испуге посмотрев по сторонам, он заорал. Белорусский "патриот", поляк наполовину, крыл благим трёхэтажным исконно русским матом так, что я зажмурила глаза. Его слюна брызгала во все стороны. Хорошо, что она была неядовитая, а то я бы получила смертельную дозу токсина. Когда все известные ему ругательства закончились, он заткнулся. Ненадолго. Только чтобы перевести дух. – А ну, пошла прочь отсюда. А то сейчас парней позову. Они тебе все дыры закроют. И рот тоже, – тяжело дыша, сказал Казимка. Заметьте, в его речи не было ни одного белорусского слова. В гневе полицай забывал, что он националист. Дважды мне повторять не пришлось. Я была догадливая. Не покинь я его кабинет, его полицаям будет с кем поразвлечься сегодня. Я опоздала всего на два дня. Приди я два дня назад, этот Казимка-Козюлька принял бы меня с радушием. Взял бы колечки и сам Есфирь Исааковну за ручку из гетто вывел. Но не сегодня. Я опоздала. Обидно как. Это с Советами бумажками отписывались, а с немцами так не пойдёт. В сенненском гетто евреи стали быстро умирать. Вроде вчера был здоровый, а утром помер. И закопать до рассвета успевали. Хозяев это насторожило. Вот должен был сегодня приехать проверяющий. Главный полицай за свою задницу очень боялся. Не дай боже докопается немец до правды. Ещё обвинят в помощи партизанам и сочувствию к жидам. К стенке за такие преступления поставят или повесят. Фашисты же не поверят, что есть у нас такая слабина – взяточничество. Ну не можем мы своим отказать в помощи, да ещё и за деньги. Только дурак от такого подарка откажется. Ему евреи побоку были. Свои карманы и брюхо – вот что имело значение. Когда душа в брюхе от страха жим-жим сделала, Казимка от золота отказался. А сам, наверное, себе локти кусал и волосы на голове рвал. Только я этого уже не увидела. Громко ляпнув дверью, я вышла из кабинета. Вышла и тут же столкнулась с двумя полицаями. Они обступили меня с двух сторон, да так, что ни вперёд, ни назад. Вот стой, не двигаясь. – Эта ж та краля! – и полицай зычно засмеялся. – Ага! К нашему Казимке прыйшла! – ухватил меня за талию второй полицай. Помнится, к начальнику милиции уважительно обращались по имени-отчеству. Ну или товарищ полковник и никак иначе. Своего главного полицаи тоже ни во что не ставили. Какое уважение мог внушить Казимка-Козюлька? Правильно, никакого. Я попыталась выкрутиться, но вмешался второй. Они вдвоём прижали меня к стене. Один из них полез целоваться, а другой задрал подол платья. Я вцепилась руками в лицо самого наглого. Хотя, они оба друг друга стояли. Этот, что лез с поцелуями, был просто ближе к рукам. Мои ногти оставляли ярко-красные борозды на давно небритых щеках. Он взревел отскочив. И тут, совсем неожиданно, мне на помощь пришёл голос. – Прекратить! – резкий, командный с акцентом. Полицаи отскочили от меня, как ошпаренные. Поправляясь, по-холуйски впялились глазами в пол. – Что здесь происходит? – спросил мой спаситель. Самый смелый, что с расцарапанным лицом, замямлил: – Мы… за …Казимкой. Ой, … за Казимиром …. – Вон! Только сказал немец и полицаи ломанулись к лестнице. Конечно, страху-то сколько. Гестапо пожаловало. В немце чувствовалась порода. Он стоял, гордо вскинув подбородок. Весь его вид выражал одно превосходство. Длинный тонкий нос с горбинкой. Нос нетипичный для германца, скорее всего, достался ему от французских не менее родовитых предков. Вот подбородок точно немецкий. Волевой квадратный с глубокой ямочкой. Волос под фуражкой я у него не наблюдала. Но будь они, то явно платиновые. Гестаповец брился наголо. И рост. Он был очень высок и статен. Военная форма придаёт мужчинам некую сексуальность, а на нём она чуть ли не кричала этой сексуальностью. Так много достоинств перекрывал собой один изъян. В его глазах не было тепла. Они холодными синими льдинами смотрели на меня. – Кто вы? – не вопрос, а допрос. – Елизавета Зарецкая, – стараясь сохранять спокойствие, назвалась я. Но, боже, как же это было сложно. От каждого его слова по мне бегали стада мурашек. – Зачем пришли сюда? – опять вопрос. – По личному вопросу, – сглотнув слюну, ответила я. – Вопрос решён? – тот же холодный тон. В ответ я уже утвердительно кивнула. – Идите, – дал своё разрешение породистый гестаповец. – Спасибо, что остановили их, – выдавила из себя я слова благодарности. Всё-таки если бы не он, то полицаи изнасиловали меня в этом коридоре. Он ничего не ответил. Надменно подняв свой аристократический нос ещё выше, пошёл дальше. Его подкованные сапоги звонко отбивали чуть ли не чечётку о деревянные полы коридора. Я поспешила удалиться из этого осиного гнезда, куда пожаловал шершень. Да, жалко Казимку-Козюльку. С этим гестаповцем трудно общаться. И опасно. До этого гестаповца, я, считай, не видела настоящих немцев. В этом пародистом офицере чувствовалась внутренняя сила. Таких невозможно сломить. Он скорее разотрёт тебя в порошок, чем позволит тебе как-то повлиять на него. Гестаповец одним своим видом внушал страх и благоговение. Никита тоже был таким. Когда я вышла на улицу, меня не встретили пошлые возгласы полупьяных мужиков. Германские подхалимы стояли по стройке смирно. Другой немецкий офицер расхаживал взад и вперёд, придирчиво рассматривая кадры, с которыми придётся работать. По его недовольному виду без слов понятно, что он думал об этих полицаях. Не нужно быть провидцем, чтобы ощутить страх толпы. Полицаи боялись. Пастухи приехали стричь овец. За чёрной машиной стояли два мотоцикла с колясками. Их пассажиры и водители курили и посматривали на меня. Один самый молодой даже улыбнулся. В его улыбке не было ничего обидного. Обычная дружелюбная улыбка. Мне стало как-то спокойней от неё. Приставать ко мне эти немецкие солдаты не будут. Приказа не было… Сбегая по тропинке, я встретила Стёпку. Ещё одна неприятная встреча в тот день. Сморыгин опаздывал. Жуя домашний пирожок, он пробубнил: – Здорово, Лизка! – И тебе не хворать! – огрызнулась я. Тех двух полицаев напавших на меня я испугалась. А Стёпку Сморыгина я не боялась. Он внушал мне скорее брезгливость, или жалось. А может, и то и другое. Маменькин сынок – одним словом. – Глянь, во что у меня! – преградив мне путь, он ткнул пальцем на повязку со свастикой. Нашёл чем гордиться. Вот это точно символ позора. – И что? – зло спросила я. – Я теперь, як твой батька, – чуть ли не распирая от гордости, похвастался он. Моему негодованию не было предела. Даже дыхание перехватило от такой не прикрытой наглости. Он смеет сравнивать себя с моим отцом! – Ты ничего не путаешь, Стёпка?! – впадая в бешенство, заговорила я. – Мой отец милиционер, а ты полицай! Мой отец Родину защищает, а ты её предаёшь! Ты и рядом с ним не стоял! Ясно! – под конец моего монолога я и вовсе перешла на крик. А что мне было делать? Я не могла больше молчать. Какой-то сброд считает себя пупом земли. Нацепили свастику и вот они власть! – Да что ты кричишь? – обиделся Сморыгин, опустив глаза. – Пошёл ты! – я оттолкнула его со своей дороги и двинулась дальше. Стёпка догнал. Ухватил за плечо. Резко развернул к себе. – А я вот сватов к тебе завтра пришлю, – поставил он меня в известность. Я встала, как вкопанная, не веря собственным ушам. Сватов? Сдурел что ли? Вот за кого, за кого, а за Стёпку Сморыгина я замуж точно никогда бы не пошла. Даже будь он последним представителем мужского вида на земле, этому не бывать. – Ты не позорь меня и себя. Да и людей не смеши, – говорила я, старалась не рассмеяться. – Я ответ тебе и сейчас могу дать. Он посмотрел на меня щенячьими глазками, будто я когда-то давала ему надежду на большее. – Нет! – отказала я и тут же добавила. – Никогда! Стёпка по-детски надул губки и завопил, словно у него отобрали игрушку. – Я погляжу на тебя, когда в нужде будешь! Сама приползёшь, а вот тогда я подумаю, нужна ли ты мне! Он даже не пытался принять отказ с достоинством. Все эти вопли были смешны. Я не удержалась и расхохоталась. – Стёпка, я лучше от голода издохну! Утоплюсь! Удавлюсь! Но твою фамилию, Сморыгина, носить не буду! Я развернулась и быстрыми шагами пошла домой. Даже не пошла, а побежала. Слава богу, этот глупец за мной не увязался. Вот утро выдалось. Меня обложили крепким таким матом. Меня чуть не изнасиловали в коридоре. Меня заставили себя почувствовать никем. Мне сделали предложение выйти замуж. Я когда-то об этом так мечтала. Не от Сморыгина, конечно, услышать это предложение, а от Никиты. Какое-то издевательство, а не утро нового дня. Но главного в этот день я не получила. Бабушка Есфирь всё ещё томилась за колючей проволокой. С приездом этого породистого гестаповца мои надежды таяли, как снег на солнце.