ГЛАВА 6. Гетто

Время тянулось очень медленно. Каждый день, словно нарочно, отсчитывал часы. Мне пришлось устроиться на работу, но не в райисполком. Теперь это была комендатура. Меня туда звали, но я не пошла сама. Не хотелось видеть лица бывших знакомых. Тем более что они лицемерно улыбались фашистам за двойные пайки и марки. Гимны, восхваляющие Гитлера-Освободителя, я тоже петь не хотела. Если честно, и Сталину не пела. Я, как рыба, разевала рот, а слов не вылетало. Единственным местом куда меня взяли стал кинотеатр. Заведующая хорошо знала мою маму. Мать подтягивала её дочку по русскому перед экзаменами в институт. Вот по старой дружбе и пристроила дочь уважаемой учительницы продавать билеты. Изначально Мария Игнатьевна предлагала мне петь перед показом киноленты. Я категорически отказалась. Лучше буду продавать билеты, чем петь для разношёрстной публики. Поклонников из быдла и немецких солдат мне не нужно было! Пусть лучше на своё кино глазеют за свои деньги, но в нашем кинотеатре. О положении в гетто я узнала от Яши Шульмана. Он вместе с двумя евреями устанавливал шлагбаум на дороге, ведущей на Красную Слободу. За их работой следил один полицай. К нашему счастью, не злыдня. Пётр Коробочкин пошёл в услужение захватчику из-за больной жены. Двойной паёк и поощрения помогали его любимой супруге держаться на этом свете. У неё был туберкулёз. Чего не сделаешь ради близких людей. Он позволял мне передавать некоторые вещи Есфирь Исааковне. Я приносила еду, зная, что в гетто голодают. Их могли по два дня не кормить, потом бросить полкраюхи хлеба. И всё – живи, как знаешь. Больше всего в гетто нуждались в лекарствах. Их, вообще, не выдавали. Зачем тратиться на неполноценные народы? Заранее перемолов в её ступке травяные сборы, я раскладывала по мешочкам и передавала Яшке. Это попустительство длилось недолго. Через месяц доброго полицая убрали с такой ответственной работы. Кто-то из глазастых доброжелателей настучал куда следует. Это мы всегда умеем. Постучать. Шлагбаум поставили, улицу облагородили и еврейскую рабочую силу перевели на другую работу за пределы города. Из гетто можно было выходить, но только с пропуском и возвращаться не опаздывая. Всех, кто ослушался, расстреливали. К концу ноября условия проживания в гетто ужесточили. Ниточки, связывающие меня с бабушкой, оборвались. И предчувствие чего-то нехорошего никак не отпускало. В город опять приехал породистый гестаповец. Я столкнулась с ним на площади. Мимолётная встреча. Он о чём-то разговаривал с нашим бургомистром, а я проходила мимо. Немец первый поздоровался. – Елизавета Зарецкая, здравствуй! Я вздрогнула от стального голоса. – Здравствуйте! – буркнула я. С площади я шла не оглядываясь, а когда услышала звук приближающейся машины, моё сердце заколотилось в такт её мотору. Каково же было моё облегчение, это ехал Франц соседки. Он с другом решил пораньше пообедать. Предлагал подвезти, я только замотала головой. Вбежала в соседний двор, якобы по делу. На следующий день я позвала Милицу к себе. Нужно было что-то делать. Сидеть в неведении я больше не могла. Соседка пришла к вечеру. Я встретила её в сенях. Не хотела, чтобы мать знала о нашем разговоре. Будет отговаривать, а я уже всё решила. – Ох! Тяжело ходить, когда столько надето, – вздохнув, Милица опёрлась о косяк двери. – Говорят, тот гестаповец опять пожаловал. Красивый, жуть какой. – Красивый, а души у него нет, – кутаясь в платок, сказала я. В сенях холодно в ноябре. – И где же ты его душу разглядела? – вставив руки в бока, спросила Милица. – Глаза у него холодные, – ответила я. Моя подруга разразилась смехом. Она то охала, то ахала. Хваталась то за живот, то за сердце, сгибаясь пополам. Я никак не понимала, чем же я так её развеселила. У гестаповца, и вправду, были холодные глаза. Глаза, заставляющие холодеть вместе с ними от страха. – Лизка, ты вроде девка взрослая, – наконец-то угомонилась Кривиличка, – а глупости говоришь. В глазах мужика душу увидела. Во насмешила… – А где она у них, по-твоему? – скрестив руки на груди, спросила я надувшись. – В штанах у них душа, Лиза. С Милицей я была не согласна. Не все мужчины слепо следуют инстинкту размножения. Просто моей подруге только такие и попадались. Может, отчасти виновата и она сама, подпуская к себе таких ухарей. Будь Кривиличка чуть требовательнее к кандидатам в женихи, не ходила бы незамужней. А то по доброте душевной и по слабости телесной не могла отказать, когда просили. Настоящий мужчина не просит, он добивается. Ухажёров Милицы отличала душа в штанах. У моих мужчин душа была в глазах, поэтому мы с ней мужчин не делили. Разные у нас были предпочтения и идеалы. – Ох, ладно посмеялись, и будет, – сама прервала своё веселье Кривиличка. – Что там у тебя? Я не знала, как лучше попросить её о помощи. Сама идти к гетто ночью я боялась. Там два полицая, а я одна. Да и, признаться, не умела я торговаться и взятки давать. Прошлая моя попытка чуть не закончилась печально. Я гордая и мне трудно промолчать когда надо. Приходится чуть не вставать себе на горло, чтобы не сорваться и не высказать всю правду-матку. А если я говорю эту правду, то, ох, как она задевает за живое. С Милицей мне было бы спокойней, но подругу не хотелось втягивать в эту авантюру. На кону были наши жизни в случае провала. – Хочу к полицаям в гетто сходить. Может, у них получится выкупить Есфирь Исааковну. – Сходи, чё не сходить?! Там вроде стерегут два Стёпки. Сморыгин и не наш. Залётный какой-то. И евреев со всех окружных деревень сгонять начали. Среди такой толпы пропажу одной старушки не заметят, – рассуждала Милица. – А я-то чем помогу? Помня свою неудачу с Козимкой, я не решалась идти. А вот Милица могла хоть лешего уболтать. Её торгаши на базаре хорошо знали. Если Милица подошла к их лотку, всё отдай за полцены. Чувствовалась в ней купеческая жилка. – Торговаться не умею. Даже не знаю с чего разговор начинать. Приду, а они под юбку полезут и слушать не станут, – высказала я свои опасения. – И с Казимкой тогда… Я ещё не договорила, подруга засмеялась. О моём неудачном походе к главному полицаю я рассказала ей в тот же день. – Ну да, ты там опростоволосилась. Кто же так торг начинает. Надо же издалека заходить, – поделилась купеческой мудростью Кривиличка. Я опустила глаза. За тот провал я винила себя. Может, поведи я по-другому себя, бабушка уже давно была бы на свободе. – Ладно, пойду с тобой. Ночью только пойдём. Так безопасней. Через два дня мой Франц в Оршу по делам едет, так я свободная, – важничала Милица. Мы так и разошлись. Два дня я была, как на иголках. Всё места себе не находила. Когда пришло время, сгребла все побрякушки в карман. Думала, вот так им покажу всю эту кучку добра. У них крыша от этого слетит. Больше, как о золоте, они ни о чём думать не смогут. Мои надежды развеяла Милица. Покопавшись в украшениях, она выбрала серебряный браслет со словами: «начинать надо с малого». Подруга не знала, что этот браслет был очень ценный, и я им дорожила. Даже серебро не убавляло его антикварного значения. Камушки, украшавшие звенья кленовые листочки, не стекляшки. Это алмазы. Обычный человек, никогда не видевший драгоценных камней, по ошибке примет их за стекло. И бытует мнение, в серебро такие благородные камни не вставляют. Наверное, мастер начала XVIII века об этом не знал, когда создавал свой ювелирный шедевр. На всякий случай Кривиличка выбрала два золотых кольца и перстень с изумрудом. Это если засомневаются в наших серьёзных намерениях, пояснила она. Знала бы подруга, что одним браслетом можно выкупить полгетто, то присвистнула бы. Простой люд ценил только золото, видя в нём достаток. К тому же золото легче и быстрей сбывать. Одевшись, мы вышли на улицу. Конец ноября, а подморозило хорошо. Снег уже лежал тонким слоем. Поёжившись от холода, я лучше запахнула пальто. Луна светила ярко, но быстро плывущие тучи притупляли свет. До гетто мы шли огородами. Как раз по той тропинке, что Анька бегала к Федьке. Проходя мимо сеновала, Милица хихикнула: – Впервые радуюсь, что человека уже год как нет. Это она про бабу Клаву. – Почему? – спросила я, пытаясь не отставать от Кривилички. Не смотря, на выдающиеся округлости, она двигалась очень ловко по подмёрзшей земле. – А как почему? Глухня была, а глазастая. Баба Клава много кому жизнь подпортила своим острым зрением. Дома входящие в гетто не только обнесли колючим забором, но и пометили жёлтым крестом на окнах. Один электрический фонарь качался на ветру, тускло освещая ворота и сторожку. Полицаи там прятались от непогоды. Наспех сбитые стены и крыша из досок без дверей, больше напоминали отхожее место, чем сторожевой пункт. Для собак хозяева и то лучше будки делали. Но полицаи не верные друзья человека, а немцы не все люди. В этом я уже успела убедиться. Когда лучи фонаря упали на нас, сторожа наставили ружья и громко окрикнули: – Стой! Стрелять буду! – в один голос и в каждом испуг. А им было чего бояться. Из гетто сбежало несколько евреев. Их бывшие заключённые вместе с партизанами нападали на оккупантов и предателей. Ходили слухи, что гетто в скором времени освободят. В Сенно на днях прибыла целая группа солдат. Якобы для борьбы с партизанами. Но с их приездом только увеличились темпы сбора евреев. Эти нацисты переворачивали с ног на голову окрестные деревушки в поисках евреев и сочувствующих им. Первых в гетто, а вторых расстреливали. Никого не жалели. Но люди всё равно прятали. Не наш полицай вышел вперёд. Прищурившись, рассматривал непрошеных гостей. Стёпка Сморыгин толкнул его вбок и сказал: – Это же Лизка с Милицей. Можно подумать этот чужой нас знал. – Ты с ними знаком? – спросил мужик, жадно поглядывая на Кривиличку. Видно, моя объёмная подруга приглянулась полицаю. Милица, тоже посматривая на незнакомца, прошептала мне на ухо: – Вот с этим и говорить буду. Ты молчи! – А почему с этим, а не со Сморыгиным? – с дурачком Стёпкой, мне казалось, легче будет договориться. – Дурында! Стёпка здесь ничего не решает. Подхалим. Милица не ошиблась. Второй полицаи был не местный. Прибился с немцами. Когда он закидывал на плечо винтовку, на двух фалангах я заметила наколотые персты. Сидевший. Теперь стало понятно, откуда он. Из тюрьмы. Наверное, из тех, кого не успели «эвакуировать». Расправив широкие плечи, бывший зек выпрямился и направился к нам. – Что за красавицы по ночам гуляют? – говоря это, он не сводил глаз с подруги. Милица улыбнулась довольно. Чего не улыбаться, когда на тебя такой мужик смотрит. Он хоть и был небрит и в поношенной фуфайке, но лицом красив. И по возрасту Милице вполне подходит, где-то под тридцать. С Францем этого красавца не сравнить. Немец уступал во всём. Начиная с роста и заканчивая глазами. Внимание зека привлекла только моя подруга. На меня он не косился. Спасибо Господи, что формами Милицы меня не наделил. Я поуже и помельче была. – А вот, узнали, что такие мужики скучают одни. И подумали, дай на огонёк заглянем, – Милица бросила взгляд на столб с фонарём. Полицай засмеялся. – А ты весёлая, красавица. Люблю таких, – одобрил он. – Не только весёлая, но и смышлёная, – подмигнув, подруга вытащила из-за пазухи бутыль самогона. – Сама гнала, – тут же похвасталась. Я была против алкоголя в этом мероприятии. Милица настояла. Её аргументом стал личный опыт. С мужиками вести беседы под градус легче. Я с этим не согласилась. Не все мужики, выпив горькую, в добряков превращаются. Есть и исключения из правил. Милица не слушала, а только сказала: «Доверься мне!». И я доверилась. Увидев мутную водицу в стеклянной бутылке, зек повеселел ещё больше. А вот Сморыгин как-то встревожился. – Зачем пожаловали? Ты же, Лизка, не пьёшь, – пробубнил недовольный Стёпка. – Можем и уйти, – разыгрывая обиду, моя подруга стала прятать бутылку обратно. Напарнику Сморыгина это пришлось не по нраву. Он огрызнулся на него: – А ты заткнись, недомерок! Будешь мне праздник портить, порешу на месте. Усёк?! Да, этот точно здесь главный. Стёпка втянул шею в плечи. Ссутулившись, отошёл в сторону. Он так испугался, что глаз на полицая-зека не поднимал с земли. И правильно делал. Сморыгин – одним словом. Хиляк и трус. До своего напарника ему и через десять лет не дорасти. Тот мужик, так мужик. Здоровый и крепкий. Но мужик, не мужчина. Милица с таким быдлом умела общаться. Чувство брезгливости к одному их виду, запаху и речам брало во мне верх. Я могла общаться только с настоящими мужчинами. Кокетничать. Улыбаться. Флиртовать, ловя их заинтересованные взгляды. А с быдлом? О чём с быдлом можно говорить? Каждый якобы комплимент из их ртов звучит, как оскорбление. «Краля», «деваха», «тёлка», «жопастая»… И это может нравиться?! А ласка, вообще, отдельная тема. Схватил за грудь. Цап за ягодицу. Лапу под юбку. Одно унижение. Я о себе была большего мнения. Хорошо, что взяла с собой Милицу. С этим полицаем я сомневаюсь, что и слово из себя выдавила. Я впадаю в ступор от таких ухаживаний. Милица и полицай нашли общий язык быстро. Она хохотала над его пошлыми шутками. Он щупал её за бока, прерываясь только, чтобы отпить самогона из горла бутылки. Напарник Сморыгина выпил полбутылки и лишь слегка окосел. В очередной раз, прикладываясь к горлу, он передёрнулся: – Ух и горилку ты гонишь! – воскликнул зэк. – А ты на, закуси, – Милица вытащила из кармана головку лука. У полицая округлились глаза. Луком он, наверное, ещё не закусывал. Заметив это, по лицу Милицы расползалась улыбка, а глазки хитро прищурились. – Али ты, не мужик цыбулей закусывать? – вызывающе спросила она. Он наклонился и с руки подруги откусил половину луковицы. Жевал и не сводил глаз с довольной Милицы. Это я потом сообразила в чём план подружки моей. До этого случая в некоторых способностях Кривилички я сомневалась. Я наивно думала, что она лишена коварства. Этакая простушка—потаскушка. Как когда-то библейская Ева совратила Адама яблоком, так Милица совратила полицая луком. Она расчётливо проверяла, дошёл ли он до кондиции «А слабо?». Пока Милица осуществляла план совращения полицая, я отвернулась. Комок тошноты подкатил к горлу. Я бы так не смогла. Но, видно, выпивший мужик способен и не на такие подвиги, чтобы доказать свою принадлежность к сильному полу. – А правду говорят, что ты тут главный? – продолжала обрабатывать дальше Милица. – И нагайкой хлещешь евреев, если что не так? Он расхорохорился. Такие слова. Такая слава. Выпятил грудь. – Ага, правда! – сложив пятерню в кулак, покрутил перед носом поклонницы его таланта. – Во где у меня жидово племя! Кривиличка накрыла ладонью кулак и опустила его вниз. – Герой… – прошептала она. И только я смогла уловить в её словах нотки презрения. Полицай на такую похвалу отреагировал быстро. Схватив Милицу в охапку, приложился поцелуям к её губам. Она отвечала с наигранной страстью, а по лицу волной пробежало отвращение. Конечно! От него же несло самогоном и луком. Я вспомнила Казимку и «аромат», исходивший от него в кабинете, искренне пожалела подругу. Такую вонь и вдыхать сложно, не то, что ощущать её вкус на языке. Но Милица справлялась. Даже, похоже, входила в азарт. Первой прервав мерзкий поцелуй, она спросила: – А ты точно, главный? Или я обозналась. Полицай был недоволен. Не то вопросом, не то прерванным лобзанием. – Главный! – подтвердил он. – Я решаю, кому входить и выходить. Они меня, ох, как боятся. Хочешь докажу? Пошли в гетто. Я сейчас этих жидов разбужу, и ты увидишь кто здесь главный. Пошли! Такое подтверждение главенства Милице и нужно было. Она давила дальше. – Не. Не нужно. Мне это неинтересно. Он свёл брови к переносице. Не понимая, а что ей нужно. – А что интересно? Милица улыбнулась, облизнув высохшие на ветру губы. – Не. Тебе это не под силу, – добивала она на «слабо». – Да я всё могу! – возмутился её сомнениям всемогущий полицай. – Смотри, за язык не тянула. А то струсишь и в кусты побежишь. На такие слова ухажёр ответил жёстко. Он сжал горло Милицы. Испугавшись за подругу, я бросилась к ней. Кривиличка вытянула руку в знак «Стой». Её душит зэк, а у неё, видите ли, всё под контролем. Я остановилась, но сердце продолжало бешено колотиться. Милица, не сводя глаз с полицая, улыбалась ему. – Верю! Верю, что не трус и слово своё сдержишь. Ты же настоящий мужик. Хватку-то ослабь, придушишь. Ох, и силушка у тебя, – хвалила она его. А силы много и не надо, чтобы женскую шею сломать. Полицаю пришлась по нраву такая похвала. Он отпустил. Милица прильнула к его фуфайке и, водя рукой по шее, сказала: – Продай мне старушку одну. Ты же всё можешь, – её рука расстегнула пуговицу и подлезла под фуфайку. – Она совсем старая. Помрёт скоро. Её и не хватятся. Он смотрел на Милицу. Чем дальше пальцы соблазнительницы ползли по его коже, тем туманнее становился его взгляд. – Отдам. А что предложишь? – в некой эйфории спросил полицай. – Лиза, – позвала она меня. Я подошла. Как было оговорено раньше, достала серебряный браслет. Он прищурился и скривил недовольную рожу. Самогон и чары Милицы не совсем затуманили его мозг. – Серебро. А что так мало? – Ишь ты. Серебра ему мало за старушку. Она ж помрёт скоро, – проворковала подружка. – Может, и старая. Только вам она нужна, – беря из моих рук браслет, сказал. – Может, ещё чего подкинешь? – посмотрев на меня, добавил, – Или кого? – Лучше… – я хотела откупиться от телесной взятки золотом, но Милица перебила. – Хорошо, – согласилась она. – Тебя и так получу. Её хочу, – полицай кивнул в мою сторону. Сердце ёкнуло. Представив зэка с собой, мне сделалось худо. – А я, значит, нехороша для тебя! – разыгрывая обиду, оттолкнула зека. – Меня, – хватая себя за грудь и бёдра, демонстрируя достоинства своего тела, затараторила Милица, – такую красавицу на костлявую бабу меняешь! Ты не мужик! Мужики на кости не кидаются, только собаки! Надувшись, Милица скрестила руки на груди. Даже не на груди, а под грудью. Отчего она казалась ещё больше. Это было рискованно. Но, похоже, раскусив слабую сторону полицая, она уже легко манипулировала им. Достаточно ему сказать: «Ты не мужик» и он бросался доказывать обратное. – Да не надо она мне, – полез к ней обниматься. – Я так пошутил. Ты пожарче будешь, – схватив пониже талии, прижал к себе. – Во какая мясистая. О, какие комплименты! Растает любая баба. Но не женщина. Словно голодный волк, он поволок подругу в сторожку. Задирая ей на ходу подол, окрикнул Сморыгина: – Отвори ей ворота! – и мне, – У тебя время, пока я с твоей подружкой ковзаюсь. Опоздаешь, сам за тобой приду. Всё это время Сморыгин стоял в стороне. Он открыл мне ворота гетто со словами: – Она через пять домов, – указывая на хаты по левую сторону дороги. Я побежала к дому, в котором теперь жила Есфирь Исааковна. У меня было очень мало времени. Разозлить этого зека-полицая я боялась. Ещё передумает, получив от Милицы всё сполна. Двери в доме были не заперты. От кого запираться, когда всё вокруг обнесено забором. Приоткрыв дверь, я осмотрелась. В центре комнаты тускло горела керосиновая лампа. Такая малюсенькая комнатушка, а вмещала так много людей. Человек двадцать не меньше. Спали везде, где можно было вытянуть ноги. На полу, свернув какое-то тряпьё. На лавках лежали на телах соседей головами, как на подушках. На печках спали дети. Я тихо вошла. Кто лежал ближе к дверям, нервно дёрнулись и подняли головы. Рассмотрев ночного гостя, упали спать дальше. – Есфирь Исааковна? – позвала шёпотом я. Никто не ответил. И только когда я повторила громче из дальнего угла на тусклый свет вышла тень. Это всё что осталось от моей бабушки. Исхудавшая, осунувшаяся, измождённая, ещё больше постаревшая женщина. Каким чудом она держалась за ниточку оставшейся ей жизни, я не знаю. Узнав меня, расплакалась. Она никогда не плакала до этого момента. По крайней мере, я не видела её слёз. – Лизонька, девочка моя… – и протянула ко мне руки. Я бросилась в них и меня словно накрыло её теплотой. За слоями затхлости я ощущала по-прежнему любимый мной запах трав. Он всё ещё исходил от её ладоней. Обнимая и целуя бабушку, я испытывала настоящую эйфорию. Вот и всё, ещё немножко и она будет свободна. Я уведу её отсюда. Я спрячу её. – Идём. У меня мало времени, – потянула я к выходу. Есфирь Исааковна, не смотря на свою худобу, стояла крепко на ногах. – Нет, – упёрлась она. Я смотрела, не понимая, что может держать здесь. Родственников в гетто у неё нет. Это страшное полное отчаянья место. Даже стены за несколько месяцев впитали вонь повсюду витающей смерти. Заметив моё удивление, она пояснила: – Я не могу оставить мой народ. Я прожила хорошую жизнь, но вдали от него. Так пусть последние дни я проживу с ними. – Нет. Они изгнали тебя, – всё ещё не принимая её решения, я потянула за руку. Бабушка рванула руку и освободилась из моих объятий. В ней не было злости и обиды. Она просто не хотела уходить, а я не понимала почему. – Лизочка, милая. Мой народ не сможет выжить без меня. Если я уйду, кто будет их лечить. Я одна осталась теперь, родная моя, – она указала за мою спину. Я обернулась, и ужас застыл в моих глазах. Заходя в дом, я её не заметила. В углу сидела наша врачиха. Сказать, что она была красавица, ничего не сказать о ней. До войны все мужчины с замиранием сердца смотрели ей вслед, а она горделивой походкой плыла по площади. Высокая. Стройная. Большие чёрные глаза светились добром. Чёрная толстая коса короной обвивала голову. Королева. Теперь от этой женщины ничего не осталось. Гетто высосало все жизненные соки её красоты. Эти метры колючей проволоки уничтожили в ней всё. Даже человеческий облик. Обхватив колени руками, она качалась из стороны в сторону. Платье разорвано так, что его, считай, нет. Лоскуты не прикрывали наготы. Лицо измазано уже засохшей кровью. Синяки и кровоподтёки по всему телу. Но самое страшное – пустота в её глазах. – Что с ней? – зажав руками рот, спросила я. – Вчера Михей с немцами приходил. Михей, муж красавицы жены и отец пятнадцатилетней дочки. – Они сюда, как в бордель приходят. Насилуют женщин и девочек на глазах мужей, отцов, детей. Им никто не указ. Пока один развлекается, другие автоматами тычут в нас, – бесстрастно рассказала Есфирь Исааковна. – Она так уже сутки сидит. Боюсь, руки на себя наложит, как несколько девок до неё. Гетто – ад, где красота женщины стала настоящим её проклятием. – Лиза, я не могу уйти, – она прижала меня к себе. – Я жизнь прожила. Мне незачем за неё цепляться. А ты молодая, живи. Живи, девочка моя. С каждым словом, она толкала меня к дверям. Из темноты донеслось жалобное мяуканье. За ним последовало горькое всхлипывание. Есфирь Исааковна обернулась. – Рахиль, – сказала она и пошла в ту темноту, из которой вышла. Я последовала за нею. На скамейке сидела девушка. На вид младше меня. Примерно лет девятнадцать. Это – не котёнок жалобно мяукал, а голодный ребёнок. Молодая мама прижимала к пустой обвисшей груди младенца. Головка помещалась в материнскую руку. Ребёночек пытался сосать из последних сил, но ничего не выходило. В этих грудях не было ни капли молока. Он бросал сосок, хныкал. Заново брал сосок, причмокивая, опять сосал. Малышу было невдомёк, что мамин организм, и так работая на износ, отдал в молоко всё. Сама высохла, как тросточка. Похныкивая, он не терял надежды и жадно сосал. Только его мать эту надежду уже потеряла. Понимая, что последует дальше за пропажей молока, она оплакивала ещё живое дитя. Молоко – это жизнь и эта жизнь закончилась в ней. Это решение пришло мне спонтанно. Я его ещё не осознала, а мои руки уже потянулись к младенцу. Девушку я видела впервые в жизни. Наверное, из вновь прибывших в сенненское гетто. Но это обстоятельство нисколько не сыграло на моих порывах. Я – женщина и будущая мать! Во мне развит материнский инстинкт. Я не могла пройти мимо такого горя. – Рахиль, – тихо сказала я, – позволь мне помочь. Молодая мама, прижимая сильнее к себе ребёнка, посмотрела на меня с надеждой. Она ещё не знала в чём моя помощь. Я не смогу накормить младенца. Но если бы смогла, покормив раз, угроза голодной смерти не отступила бы. – Отдай мне малыша, – попросила я. Я просила мать отдать мне её дитя, ради его же спасения. Да, будут прокляты все, кто развязывает войны и ненависть! Я никогда не забуду её глаз. Глаз полных горя, отчаянья, страха и надежды. Все эти чувства смешались в её огромных карих глазах. Она замотала головой и в слезах молила: – Нет… только не её… она моя… На помощь мне пришла Есфирь Исааковна. Сев рядом с Рахиль, обняла худенькие вздрагивающие плечики. – Рахиль, ты должна, – принялась уговаривать бабушка. – Ради малышки. Позволь ей жить. В эти мгновения я чувствовала себя монстром. Я забирала у матери её ребёнка. О боже, как же это ужасно. Даже из лучших побуждений, мой поступок не давал мне оправдания. Но больше я ничем не могла помочь Рахиль. Двоих я не выведу. За бабушку Есфирь уплачено. Они её пропустят, но женщину с ребёнком нет. – Пожалуйста… – взмолилась я и протянула опять руки. Рахиль поцеловала лобик своей дочки. – Она будет плакать без моей груди, – всхлипывая, сказала мать. Я расстегнула пальто с платьем. – Я приложу к своей. Рахиль передала мне дочь и заплакала навзрыд. Всунув кулак в рот, чтобы её рыдания не разбудили людей, она уткнулась в плечо Есфирь Исааковны. Та принялась утешать молодую маму. Она говорила, что Рахиль поступает правильно. Теперь у дочери есть шансы жить. Голод заставил отдать родную кровиночку в руки чужой женщины. И она поступила правильно! Матери пойдут на многое, чтобы сохранить жизнь своих детей. Рахиль останется только существовать в неизвестности. Её будет мучить вечный вопрос, как её дочь. Добра ли к ней чужая женщина? Здорова ли малышка? Счастлива ли она? И смогу ли я вновь её обнять? Эта неизвестность хуже пытки. Наверное, лучше умереть, чем так жить. Но она будет жить. Будет жить ради того будущего мгновения, когда снова обнимет дочь. Девочка припала губами к моей груди. Вяло пососав, раскрыла ротик. Она не выпустила мой сосок, но и не заплакала. Моя грудь, ставшая соской-пустышкой, временно займёт младенца. Запахнув пальто, я посмотрела в последний раз на бабушку. Она попахала мне рукой, мол, иди, не рви сердце матери. Я ушла. Смех Милицы раздавался на всё гетто. Стоя в сторожке с новым ухажёром, она не заметила, как подошла я. Сморыгин открыл ворота и удивлённо спросил: – А где баба, померла, что ли? Я ответила, только когда ворота гетто закрылись за спиною. – Она не захотела уходить. – Так там ей и место, жидовке старой, – зло сказал молодой полицай. Я не стала с ним пререкаться, помня о малышке под пальто. Съёжившись, будто от холода, я быстрым шагом пошла прочь от Сморыгина. Милица домой не спешила. Возившись с зеком на морозе в сторожке, она продолжала хохотать. Я ещё подумала, спускаясь с горки: он её там щекочет, что ли? Так уж она надрывалась. Даже если бы ребёнок заплакал, то смех моей подруги оставил это не замеченным. Спустившись с горки, свет фонаря уже не доставал до меня там, я вздохнула с облегчением. Осталось совсем немножко. Пройди огородами до дома, а там мы в безопасности. Я немного сбавила шаг, остановившись перевести дух. Как только я остановилась, в мою спину упёрлось дуло ружья. – Это куда же ты так ломанулась, Лизка? – от голоса Сморыгина я вздрогнула. Спеша домой, я не слышала, что кто-то увязался сзади. Я испугалась. Испугалась не за себя, а за малышку. – А ну, повернись! – последовал приказ. Я осталась стоять неподвижно. Он обошёл и упёрся ружьём мне в грудь. Чуть выше оголовки девочки. Если бы не темнота, то он увидел бы, как побледнело моё лицо. Прижав инстинктивно ладонь к голове девочки, я закрыла её от железной палки полицая. Стёпка ухмылялся, глядя на меня. По довольной физиономии я прочла: «Ну что, попалась!». Он сильнее ткнул в меня, что заставило меня сделать шаг назад. – Разверни пальтишко-то, – улыбаясь, сказал он, и ткнул опять. – Зачем? – отступая, спросила я. – Хочу поглядеть, что ты там прячешь. – А ты женись и жена покажет тебе, что там девки прячут, – оскалилась я. – Покаж, а то Шестюка кликну! – с угрозой потребовал. Я открыла пальто. В глазах Сморыгина застыло отвращение. – Жидёнка украла?! – с омерзением прошипел он. А мне захотелось выцарапать ему глаза и вырвать язык. – Ребёнка, – только прошептала я. – Жидёнка. Вот позову Шестюка. Он жидёнка за ноги, да об угол. Тебе пулю в лоб жидолюбка, – и направил ружьё на голову малышки. Моя ладонь лежала между железным дулом и головкой девочки. Сморыгин надавил на ружьё, и оно больно врезалось мне в кожу. Чтобы уберечь ребёнка от такой агрессии, мне опять пришлось отступить. Ещё два-три шага и свет фонаря откроет тайну, пока ведомую только мне и Сморыгину. Что-то подсказывало мне, что слова бывшего одноклассника не пустой трёп о жестокости Шестюка. Тот изверг разговаривать не станет. Мне надо было как-то выбираться из этой опасной ситуации. Схватив ствол винтовки, я наставила на голову младенца. – Ну, давай, стреляй, – смотрела я прямо в его глаза. Уже испуганные глаза. – Сам убить не можешь. Шестюка всегда зовёшь. Трус. Ты в глаза смотри и стреляй. Ну же! Что медлишь? Это же так просто – убить. Одной пулей сразу две жизни заберёшь. Косточки у младенца мягонькие ещё, пуля насквозь пройдёт, а там и моё сердце. Стреляй. Боже, что я говорила. Он, и вправду, мог выстрелить. Но тогда я об этом не думала. Я должна была уйти оттуда. Шестюк мог в любой момент спуститься посмотреть, куда пропал напарник. Или патруль из немцев. Моё сердце колотилось так сильно, что каждый стук отдавался мне в ушах. Так страшно мне ещё не было. Сморыгин в ужасе смотрел в мои глаза. Выплывшая из-за тучи луна заставила его опустить ружьё. Не знаю, что он увидел в моих глазах. Может, отражение луны так повлияло на него? Или в моих глазах он увидел отражение самого себя, и ему стало страшно. – Ведьма, – процедил сквозь зубы полицай. – Ведьма ты проклятая. Он пошёл под гору обратно к гетто. Своё ружьё не закинул, как обычно, на плечо, а тянул по земле за ремень. А я подумала: «жаль, что своими глазами я не умею убивать». Я запахнула пальто и пошла дальше. На полпути меня догнала Милица. Запыхавшись, она следовала за мной. – Ну куда ты несёшься? – Домой, – ответила я, даже не обернувшись. – Бабка не пошла? – спросила она. – Нет. – Ох, зря такую красоту отдали, – это она про браслет. – Спасибо, что заступилась, – поблагодарила я, помня о намерениях зека. Милица захохотала. – Да не за что! Всем мужикам нужна ласка, – мечтательно заметила Милица. – Что же это за ласка такая, пристроившись сзади? – Иногда мне кажется, что у тебя душа старухи. Живёшь и не радуешься. Везде зло и подвох видишь. Словно жизнь уже прожила. А надо любить, – указала без обиды на мои недостатки подруга. С ней я могла и поспорить. Жить, отдаваясь каждому желающему. Это не жизнь. Это потребительские отношения. Инстинкты и не самые лучшие. Уверенность Милицы, что мужикам нужна именно такая ласка, я бы развеяла быстро. Сказала бы, как в действительности это называется. Только промолчала. Не хотела обижать подругу. Всё-таки её принципы сегодня спасли мои принципы. Милица заметила, что я не одна, когда перед нами препятствием возникла речка. Одной было легко перепрыгивать через неё. Остановившись, я медлила. Боялась поскользнуться на её берегах, слегка прихваченных морозом. Милица уже стояла на другой стороне и звала: – Ну что ты медлишь?! Давай мигом. Я замёрзла. – Не могу, – прижимая руки к своей спрятанной ноше, сказала я. Кривиличка перепрыгнула обратно. Подойдя ко мне, приоткрыла и так полурасстёгнутое пальто. – Ребёнок?! Она сказала «ребёнок», а не как Сморыгин. Рассматривая младенца, заплакала: – Худенький какой, – а потом улыбнулась. – Да, такими прыщиками не накормишь. Это она про мою грудь. – Иди, ты! – закрывая девочку, обиделась я. И они никакие не прыщики. До Кривиличкиных им, конечно, никогда не дорасти. – Да не злись, я ж пошутила. Подруга обняла меня одной рукой за талию, другой помогала поддерживать младенца. Так мы перешли через речку. Вымочили ноги, правда, но не страшно. Не замёрзли. Дом уже виднелся за нашим огородом. Мама не спала. Она ждала меня. Куда и зачем ушла ночью из дома, я ей не сказала. Заранее зная, что она не поддержит мою затею. Поэтому, когда входная дверь скрипнула, в передней меня встречала укутанная в платок мать. Свеча в её руке хорошо освещала недовольство на лице. Поставив подсвечник на стол, она строго спросила: – И где ты была? Я ничего не ответила и распахнула пальто. А что говорить, без слов всё понятно. Только взглянув на ребёнка, она заплакала. Это стало неожиданностью для меня. Я ждала от неё криков, осуждения, но не слёз. Может, я совсем не знала своей матери? – Худенький какой, – вытирая слёзы, она подошла ко мне. – Это девочка, мама. – Оттуда? – она имела в виду гетто. Я кивнула в ответ. Мама протянула руки и взяла младенца. – Пушинка… Девочка заплакала. Это так подействовала на маму, что прижав ребёнка к себе, она зарыдала. – Изверги. До чего людей довели. Деток жалко. Но плакала мама недолго. Ребёнку надо что-то есть. – Схожу к Лидке, – это наша соседка, – молока куплю. И в этот миг в сенях раздался грохот. Душа у нас обеих в пятки ушла от страха. Немцы! Неужто успели сдать. Мама отвернулась, закрывая своей спиной ребёнка от непрошеных гостей. А я встала между дверями и матерью, лицом к собственному страху. Что только я не передумала за эти мгновения. Дверь открылась… Милица! Подруга тащила за рога свою козу. Животное упиралось. От сердца отлегло. Я засмеялась, а за мной и мать. – Ну и напугала я вас! Вы б себя видели! – держась за рога, воскликнула Кривиличка. – Дура ты, Милица! – в один голос уже воскликнули мы. Она не обиделась. – Дитё кормить надо, – и недовольно добавила. – Небось, к Лидке бежать хотели. Коровье молоко – это вода! А в козьем – сила! Меня дед только им и выкормил. Во какая! Ох, и любит Милица лишний раз покрасоваться. Спорить с ней мы не стали. Голодному младенцу всё равно, что кушать. – А ты как? – спросила я, зная о пристрастии подруги к этому дурнопахнущему продукту. – А, – махнула она рукой, – я и так хороша. Ну, если нальёте стаканчик, как в гости приду, не откажусь. – Нальём, – заверила её мать. – Пошли, Кривая, свои новые хоромы обживать, – погладила козу по морде бывшая хозяйка. Кормилицу мы определили в сарай, вместе с курами. Милица доила Кривую, а я смотрела на неё. "Сенненская потаскуха", "гулящая баба", как только её не называли в городе. Кривиличку презирали жёны, матери заблудших сыновей, мужики, сами бегающие к ней за лаской. Но Милица, по сравнению с ними, была в тысячу раз душевнее. Она отдавала всё, что у неё было. Делилась последним куском. Никогда не отказывала в помощи. Для меня она стала самой настоящей подругой. Судьба больше таких друзей мне не подарила. Наверное, потому что верных друзей в жизни сложно встретить. Дружить, не требуя ничего взамен, и отдавать всего себя не каждый умеет. Я вынесла девочку из гетто, а Милица во второй раз подарила ей жизнь.