ГЛАВА 7. Нежеланный гость

Девочку мы назвали Дашей. Унося её из гетто, я не спросила имени. Мы придумали байку для любопытных соседей. Даша родилась очень слабенькой. Аня, когда уезжала, оставила дочку выхаживать бабушке и тётке. А на улицу не выносили столько месяцев… Так сказано, болела. Еле выходили. Эту историю не подвергли сомнению. Только ленивый не знал о холодности моей сестры к сыну. Так почему она должна любить дочь? В жестокое время геноцида малышке лучше быть русской, чем еврейкой. Наша Дашенька на козьем молоке хорошо набирала вес. И, похоже, ей было около пяти-шести месяцев. Смышлёная, живенькая, вертлявенькая – вот такая непоседа. С таким желанием жить, она быстро догнала своих ровесников. Даша была самым красивым ребёнком. Бледность сошла, уступив место детскому румянцу. Когда-то впавшие щёчки теперь походили на щёчки хомячка. Личико округлилось. Губки, сложенные бантиком, смешно причмокивали, сося бутылочку. Большие голубые глаза утопали в длинных чёрных ресницах. Курносый маленький носик кокетливо вздёрнут вверх. Тёмно-русые кудряшки. Так и не скажешь, что её мама еврейка. Даша обычный маленький хорошенький ребёнок, как все дети независимо от цвета кожи и расы. Мама, качая её на руках, однажды сказала: – Знаешь, а Даша очень похожа на Аню маленькую. Только глаза другого цвета. Моя мать повеселела, когда в нашу жизнь вошла малышка. Дашенька словно вернула ей молодость. Ту молодость, о которой я не догадывалась. Наблюдая за вознёй матери с ребёночком, я не узнавала её. Для Даши она стала лучшей матерью, чем была для своих детей. Я заново открывала для себя женщину, которая подарила мне жизнь. Жаль, что для меня она не была такой же нежной, ласковой и терпеливой. Но не подумайте, я не завидовала маленькому человечку. Я радовалась переменам в матери. Даша, выбирая между нами, тянулась к моей матери. Ухватившись ручонками за шею, она гулила ей на ухо. Та, смеясь, говорила: – Внученька моя говорливая. Трещотка… Заглядывала и Милица поиграть с нашей красавицей. Тётка—хохотушка Даше тоже нравилась. Только увидев Кривичку, Даша сразу хлопала в ладоши и смеялась. Смеялась таким чистым смехом, каким умеют смеяться только дети. У взрослых смех уже не такой искренний. Взрослея, мы теряем эту детскую невинную чистоту. Наши истинные чувства мы пытаемся скрыть под сотнями оттенков смеха. Боль, обида, разочарование, страх, ненависть, злорадство приобретают в смехе своё особенное звучание. Невольно за Дашей начинали смеяться и мы, забывая в эти мгновения о войне. Мы создали свой маленький мирок обычного бабского счастья. И как нам не хотелось, чтобы этот хрупкий мирок в четырёх стенах подвергся осквернению. Девятнадцатого декабря над нашим миром нависли чёрные тучи в лице Сморыгина. В полдень наш пёс залаял. Так он давно не рвался на цепи, давясь от собственного лая. Уже несколько месяцев на наш двор не ступала нога чужака. Последний раз к нам заходил немец, переписывающий людей, и два полицая с ним. Это было ещё в августе. И вот, в конце декабря, кто-то пожаловал. Мать, только услышав Дружка, взяла Дашку на руки. Она прижала внучку, и в испуге посмотрела на меня. Пришли. За ней? – Кто там? – прошептала мама, а по щекам уже катились слёзы. – Иди в спальню, – вместо ответа, приказала я. Перед матерью я старалась не показывать страха. Она и так от каждого шороха вздрагивает. Если и я присоединюсь к этой агонии, мы сойдём сума. Глубоко дыша, я пыталась успокоиться. Кто бы не пришёл, я буду готова. Надо вести себя естественно. У нас евреев нет. А эта девочка моя племянница. Я искренне поверила сама в эту ложь во спасение. Когда веришь сама, легче и убедительнее лгать. К тому же Милица, если что, подтвердит. А ей уж точно поверят. С немцем живёт. Об этом все знают. Когда в дверях показалась рожа Сморыгина и больше никакая другая не пролезла, у меня подкосились ноги. Я ждала других гостей. Поопаснее… Стоя вся в напряжении, сжавшись в один сплошной нерв, я чуть не умерла от остановки сердца. Так сильно я испугалась за Дашу. А это всего лишь Стёпка Сморыгин. Мелкий подхалим один пожаловал. Этого я не боялась. И что за нелёгкая его принесла? Натянув презрительную улыбку, я спросила: – Зачем пришёл? Он опустил голову. – К тебе пришёл. С его словами до меня долетел перегар. Пил, значит. А трезвому в дом к ведьме боязно ходить. Что ко мне пришёл, это понятно. Только что заставило его нажраться и зайти ко мне? Неужто опять свататься? Сказала же, не пойду. Или ему нравится предо мной унижаться? Хотя какое «унижаться», он и так никто. Он снял ружьё с плеча и сполз по стене на стул возле дверей. Всё ещё не поднимая глаз с пола, промямлил: – Жениться на тебе хочу. – А где сваты? – улыбаясь, я развела руками. – Опозориться забоялся? Правильно. Я ещё летом сказала: «НЕТ». Или тебе, дураку, надо, как в школе, по буковкам написать это слово? Я не пойду за тебя замуж! У меня такие мужчины были. Ты рядом с ними не стоял. Как после них с тобой буду? Мне противно дышать с тобой одним воздухом. Ты… Я не успела договорить. А так хотелось высказать ему всё, глядя на это полупьяное трусливое ничтожество. Когда все – от мальчишек до мужчин, сражались, он прятался за мамкину юбку. Смелость в нём проснулась только со свастикой на тряпке. Тряпке, которую Сморыгин гордо носит, словно это медаль за мужество и героизм. Взбешённый моими словами, Сморыгин вскочил со стула. Подбежал ко мне. На близком расстоянии от него невыносимо разило спиртом. Я сморщила нос. Видно, это ещё больше задело его неоправданно огромное самолюбие. Полицай схватил меня за плечи и сдавил с такой силой, что тонкие пальцы впились до самой кости сквозь кожу и мышцы. Никогда бы не подумала, хилый, а сила есть. Острая давящая боль пронзила руки. Казалось, что их выворачивает наизнанку. Как же мне было больно, но я не заплакала, не замолила о пощаде. Я стиснула зубы и засмеялась ему прямо в лицо. – Что же, так слабенько? Силы нет? – прошипела я. Мой издевательский смех со словами сначала поверг Сморыгина в шок, потом в ярость. Он толкнул меня со всей силой. В мгновения, что я летела на пол, Стёпка завопил: – Силы тебе мало! На, получай! И когда с грохотом я упала на пол, цепляя боком угол стола, стаскивая скатерть с посудой, за моей спиной уже стояла мама. Она прижимала Дашку. Девочка, уткнувшись в её шею, заплакала. Полицай увидел ребёнка. Его глаза налились злобой. Испугавшись, что сейчас случится непоправимое, я крикнула матери: – Уйди! Я сама! Мать сильнее прижала Дашу и, шмыгнув обратно в жилую, закрыла дверь на щеколду. Даже через закрытую деревянную преграду я слышала плач ребёнка. Признаюсь, я не ожидала такого от Сморыгина. Я думала, что знаю его. Знаю его немощную, хиленькую, маленькую душонку. Это мой просчёт. Это моя вина. Оказывается, даже ничтожество на многое способно в необузданном гневе. Не скройся мать с девочкой, и горя было бы не миновать. Мне нужно было исправить мою ошибку. Всхлипывания Даши придавали мне сил и уверенности. Поднимаясь с пола, мне пришлось прижать руки к левому боку. Похоже, сломано ребро. Глубокие вдохи давались с трудом. Но я встала. Я выпрямилась, хоть от этого, словно пожаром, пронеслась острая боль по спине. Полицай стоял ухмыляясь. Ещё бы, справился с женщиной. Какой сильный. Теперь его уважать будут и в этом доме. Поставил на место сварливую бабу. Нас некому было защитить. С войной пришло и беззаконие. Осмелевшие полицаи творили, что хотели. Немцы не вмешивались во внутренние разборки покорённых народов. Пусть хоть глотки себе перервут, лишь бы не рвали «освободителю», германскому солдату. И сейчас мне на помощь не придёт никто. Гришки нет. Никиты тоже нет. Брат пропал. Отец в лесу. Он партизан для оккупантов. Я, считай, дочь преступника. Значит, вне закона. Дочь партизана для фашистов клеймо, похуже бывшей комиссарской подстилки. Сморыгин может сделать со мной всё, что захочет его душонка. При новой власти ему за это ничего не будет. Скажет: «учил уму-разуму и покорности дочку партизана». Так ещё и наградят. Это же, какой подвиг совершил! А вот, если я ему очень больно сделаю, меня за сопротивление властям повесят. Повесят на городской площади с табличкой «партизанка». И никому не будет дела, что я защищалась. Он подошёл ко мне ближе. Взял за волосы и откинул голову назад. – Ну что? Сильный? Или ещё доказать? Я пристально посмотрела в глаза полицаю. Отбросила страх и сомнения, что всего на секунду овладели мной. Нет. Он не способен убить. Глаза убийц не бегают, когда смотрят на жертву. А его блуждали по моему лицу, ища, куда приложить губы. – Пошёл вон! – приказала я ему, как батраку пани. Это Сморыгину не понравилось. Его все боятся. У него оружие и свастика. Даже бывшие одноклассники, дразнившие его в детстве, трепещут от одного его взора. Разбегаются, как тараканы в стороны, увидев только уважаемого Сморыгина вдалеке. Один его вид внушает трепет и благоговение. А тут, какая-то девка страх потеряла. Так нельзя. – Замуж не пойдёшь, силой возьму! Прям здесь! – процедил сквозь зубы Стёпка. Я хохотнула. – Напугал бабу – х***! А сможешь ли? – И возьму! Он рванул на мне платье. Оно с треском разошлось по шву. Комбинацию и рвать не пришлось. Она и так сползла, оголив грудь. Я не сопротивлялась. Спокойно стоя, не сводила равнодушного взгляда с копошащегося Сморыгина. Если бы не боль в боку, так было бы забавно. Я бы ещё посмеялась. То ли выпитый градус так на него подействовал. Или избыток чувств от осознания, что вот это уже моё. Сейчас возьму. А, может, при свете никак? Стёпка посопел-посопел, пристраиваясь к холодной статуе, и отошёл. Запихивая хозяйство обратно, сказал: – Не. Я сначала женюсь на тебе. Оправдал свою немощность. – А надо ли, Стёпа? Сказала же не выйду за тебя замуж. Я девка горячая. Замёрзну с тобой, – напомнила я о неудачной попытке. Поняв, что уговоры и угрозы на меня не действуют, он перешёл на шантаж. – А я скажу, что ты жидовку из гетто уволокла, – мерзко улыбнулся он. Полицай думал, что знает мою слабость. Ох, как же он ошибался. Это я уже знала все его слабости. – Никому ты ничего не скажешь, – прикрывая груди руками, сказала я. Мне хотелось, чтобы несостоявшийся насильник пялился на мою грудь. – Захочу и скажу! – занервничал. – Хотел бы, давно бы сказал. Ещё там своего Шестюка позвал. Сморыгин оскалился в свои ровные зубы. Пытаясь нагнать себе цену, заговорил: – Не сказал, не хотел свою будущую жену с пулей во лбу видеть. Я ж тебя люблю. О, какой благородный рыцарь! Бывают же такие! – Нет, ты испугался и сейчас боишься, – равнодушно сказала я. Он схватил меня опять за руку и притянул к себе. Сам уже пытался заглянуть в мои глаза. – А чего мне боятся? Не я жидовку украл, – а в глазах уже страх. – А твой напарник скажет, не было такого. Он же не дурак. Дитя не видел. – Мне поверят, – а зрачки-то нервно бегают. – А я скажу, что ты мой соучастник. Без помощи полицаев никого из гетто не выведешь. Ну, что съел или комом в горле правда стала? – обрадовалась я, увидев, как его глаза ползут на лоб, а зрачки расширяются. – На тебя и других бежавших евреев повесят. – Тебя расстреляют с маткой и жидовкой твоей. Я улыбнулась. – Пусть расстреляют. А я буду стоять и улыбаться, что рядом со мной такая тварь, как ты, стоит. А когда автоматы направят, я ещё и посмеюсь. Ты же, Стёпочка, под моими ногами в истерике биться будешь. Слёзки на кулак наматывать, мамочку звать, – и добила его окончательно, – Бум! И нет Стёпочки. Его зрачки ещё больше расширились от ужаса. Наверное, во всех красках представил свои последние минуты. Заорав нечеловеческим голосом: "Ведьма! Мать права, ты ведьма!", он выскочил из моего дома, как ужаленный в одно место. Спотыкаясь и падая во дворе, кое-как добрался до калитки. А там я его уже не видела. Но думаю, Сморыгин всю ночь, забившись в угол своей спальни, колотился в падучей. И мне его не жаль. Придя в мой дом, он не ожидал встретить отпор. Сморыгин надеялся, что я буду молить его не выдавать нас фашистам. Пойду на все его прихоти. Исполню все желания. А получилось наоборот. Теперь Стёпка боялся каждого шороха. Перестал спать по ночам, прислушиваясь, не идут ли за ним его же подельники или хозяева. Я оказалась права. Сморыгин никому ничего не сказал. Разделить со мной одну стенку, он так не жаждал, как жизнь.