ГЛАВА 13. Тайна

"Ого, а двери Отто не запирает! Неужто приход немецкого порядка покончил с преступностью? Вот молодцы! Конечно, чего не покончить, когда все преступники на их сторону перешли. У хозяев—то воровать не будут. Эти же не судят. Сразу к стенке". Отто открыл передо мной двери и пропустил вперёд. Каким галантным стал мой кавалер. Даааа! Ничего себе жила советская элита. А нам говорили: все равны. Только переступив порог квартиры, я чуть не ахнула. Такая роскошь. И это прихожая. Хозяев, наверное, жаба душила оставлять такие богатства немцам. Но оставили. Жизнь дороже всяких там побрякушек. Такие апартаменты я видела только в исторических кинофильмах. Никитина служебная квартира терялась среди такого шика. Долго глазеть, открыв рот, мне не дал Отто. Он уже стаскивал с меня шубку. Снял и не повесил на антикварную вешалку. Новый хозяин квартиры бросил её в угол. В гестапо хоть на стул повесил, а здесь, в такой благоухающей чистоте, моей вещице было место в углу. Ну нет! Я возмутилась. Тем более, Отто я уже не так боялась. Я не тряслась в панике от каждого его взгляда. Он меня не застрелил на дороге. Значит, не застрелит и в чистеньких палатах. Убирать потом придётся. – Это моя шуба. И она мне ещё понадобится, а ты её на пол бросил! – я даже надула губки, как когда-то с Никитой. Отто, расстёгивая свою шинель, сказал мне: – Я её выброшу. И тебе стоит помыться. Ванна прямо по коридору, – потом оценивающе посмотрел на меня и добавил. – Эту одежду я тоже выброшу. Так что не смей одевать её, когда помоешься. Ничего себе, заявление: я всё выброшу. А права распоряжаться моими вещами у него были? Да и ходить я в чём должна была? И я, как Милица, вставила руки в бока и выразила недовольство: – Ходить мне что, голой? Он усмехнулся. Наверное, представил меня расхаживающей в чём мать родила по квартире. И с ответом не спешил. Отто спокойно повесил шинель на вешалку. Фуражку на полку. Кобуру с пистолетом туда же. Ну совсем как Никита. И только потом повернулся ко мне. Поправил китель с наградами – крестами. Нарядился, как на парад. – Напротив ванной сразу спальня… И всё я чуть не упала. Я знала, что это так или иначе произойдёт. Но так быстро! Помылась и в койку. Одежда мне действительно была не нужна. Зачем она, когда я не буду вылезать из его кровати? Я никогда не чувствовала себя шлюхой, но именно в то мгновение я так себя и ощутила. Для завоевателя все женщины на завоёванных территориях шлюхи. Их можно пользовать, когда душе и телу приспичит. Эта мысль пришла мне спонтанно. Наверное, от обиды. Моя грязная одежда сдерживала похотливость Клинге. Будь я чистенькая, уже лежала бы под ним. И я не стала утруждать гестаповца выбрасывать мою одежду. Надорвётся ещё. Я принялась расстёгивать платье. Отто смотрел на меня с нескрываемым удивлением. Не ожидал. Думал, буду плакать. Но нет, я не пустила и слезинки. Когда платье полетело к шубе, он всё-таки задал вопрос: – Что ты делаешь? "А что не видно? Раздеваюсь!", – взбунтовалось моё подсознание. – Не хочу, штандартенфюрер, чтобы мои вши и лишаи разбежались по вашей квартире, – ответила я и сняла комбинацию. Глаза Клинге ползли на лоб, в прямом смысле этого слова. И чем меньше на мне оставалось одежды, тем больше они становились. Он уже и верхнюю пуговку расстегнул на рубашке, когда я принялась за трусики. И ву-а-ля! Я голая стаяла перед своим врагом, а он задыхался от возбуждения. Этого я и добивалась. Не он приказал мне снять одежду, а я сама обнажилась. – Ванна прямо по коридору … – прохрипел Клинге. – А спальня сразу напротив. Я помню, – оскалившись, я развернулась и спокойно направилась к ванной. Его взгляд я ощущала, пока дверь не закрылась за моей спиной. "Всё!", – выдохнула я, когда зашла в ванную. Моя смелость осталась за дверями. Надолго её не хватило. А что теперь? Помыться для Клинге? Слёзы сами поползли. Я их утирала. Утирала. А они никак не останавливались. Мой тихий плач переходил в рыдание. И чтобы меня не услышал хозяин положения, пришлось включить воду. Помнится, когда-то я уже ревела, вот так под журчащий аккомпанемент. Тогда я узнала о браке Никиты. Вернуть бы всё назад, ведь мне это всё уже казалось такой мелочью. Ну женат и женат. Зато Никита меня никогда не принуждал любить его. Он был таким нежным. Добрым. Да мне уже и Гришка с его напористым темпераментом казался ангелом. Если бы вы знали, как я не хотела тогда спать с немцем! Для меня это было, как войти в кипящее масло. Подобно смерти… Предать всех кого я любила, и кто любил меня. Но, время шло. Вода наполнила ванну. Всю жизнь я не смогла прятаться от него за хрупкими дверями. Почему-то мне казалось, что он вышибет их и сам меня помоет. Прополощет, как мать полощет бельё в реке. Туда-сюда. Туда-сюда. И я уже готова развлекать его. Из ванны я вылезла полная сил и решительности, но, посмотрев на дверь, опять приуныла. Нет. Голая я к нему не собиралась идти и накинула первое, что попалось под руку. Халат был слишком великоват для меня, и его края тянулись по полу. Заметив, что каждый мой шаг в этом халате подметает за собой пол, я улыбнулась. Ну хоть его вещь испортила. Дверь в спальню была приоткрыта. Там горел свет и я не решалась войти. Несколько минут стояла под дверями, набираясь смелости. В голове возникала картина, как Клинге лежит на постели, похлопывает ладонью по простыням и приказывает: «Сюда Елизавета Зарецкая, ко мне!». Как собаку позовёт. Помотав головой, разгоняя мысли, я всё-таки вошла в спальню, но постель оказалась пуста. Отто там не было. На вешалке весело красное вечернее платье. На кровати разложены пояс для чулок и сами чулки. Золотая подвеска в форме головы волка на чёрной шёлковой ленте. Шпильки для волос. Помада в тон платью. У кровати чёрные туфли на высоких каблуках. И завершало это всё записка на немецком: «Я хочу видеть на тебе всё это!». Я могла и покапризничать, встав в позу, как с Никитой, но не осмелилась. Зачем? Он хотела видеть меня красивой, прежде чем сорвёт с моего тела свои подарки. И я просто решила: раз страсти породистого гестаповца мне не избежать, так пусть запомнит русскую девушку раз и навсегда. Пусть потом эта ночь сводит его с ума, заставляя переживать это снова и снова. Туфли я примерила первыми. Оказались впору. До сих пор не знаю, как ему удалось угадать с ними. Но он угадал. Шёлковые трусики ярко-красного цвета, пояс для чулочек и чулочки с дорожкой сзади… С каким удовольствием я всё это надевала. Это бельё напомнило мне вещи в сундуке Есфирь Исааковны. Такое же приятное на ощупь. А как ласкало тело! Не хуже мужских рук. Платье. Оно само наползло на меня, окутывая своей нежностью. Ох, как давно я ничего подобного не ощущала. Ведь с начала войны никто не делал мне таких дорогих подарков. Глаз у штандартенфюрера был намётан. Видел меня без толстых одеяний всего пару раз и то прошлым летом, да на допросе, а размер подобрал и ни разу не ошибся. Милица бы его назвала немецким походуном. Бабник, одним словом. Я любовалась собой в огромном зеркале. Я и забыла, как красива. С начала войны мне никто не делала подарков. А это было так приятно снова почувствовать себя женщиной. Красивой. Восхитительной. Хрупкой. Желанной. Насчёт желанной. Такое внимание врага меня ещё больше напугало. Я ожидала от него чего угодно. Насилия. Унижения. Но не дорогих вещей и украшений. Правда, в этих подарках я почувствовала себя более уверенно, чем раньше. Платье. Я спрятала свой страх под него. С такой роковой красавицей, что смотрела на меня из зеркала, ничего плохого не должно было случиться. Это Отто следовало переживать за своё спокойствие. Сердечная мышца, да и не только сердечная, в этот вечер будет работать на износ. Может, инфаркт его приберёт? Хотя вряд ли, он был молод. Где-то под сорок. Инфаркта в таком возрасте ещё не бывает. А жаль в случаи с Отто. «Штандартенфюрер Клинге, ты загадка для меня. Похоже, в твоих мечтах я выгляжу именно так», – думала я, смотрясь в зеркало. Моё отражение в его зеркале, это не девочка в розовом платьице, какой я была с Никитой, и не провинциальная красотка с Гришей. Из зеркальной глади смотрела женщина. Соблазнительная, роковая и гордая. В тот вечер Отто совершил ошибку. Он показал мне саму себя… . Женщину, покоряющую своей красотой мужчин, а не покоряющуюся им. *** В гостиной Отто стоял возле стола. Зажигая свечи, он поднял глаза на вошедшую меня. Восхищение в его глазах сразило. Штандартенфюрер любовался мной. Или созданным им образом? Его глаза, ласкавшие линии моего тела, остановились. – Я знал, что мой подарок будет гармонично смотреться на твоей тонкой шейке. Я прикоснулась к подвеске. – А что ещё ты знал? – спросила я, сделав пару шагов ему навстречу. Он загадочно улыбнулся. Отодвинул стул, приглашая меня сесть за стол. Это Отто? Меня расстреляли. Я в раю. Нет. Я в его Аду, а он мой демон—искуситель. Я села за стол. Изысканно. Всё сервировано на высшем уровне. Столовые приборы, как у мамы в книге по этикету. Я читала её из любопытства. Каждая ложечка, вилочка, ножичек для строго определённого блюда. Так и запутаться можно. Не проще есть одной ложкой. Зачем столько мороки себе же создавать? Но культура есть культура. Примем его правила игры. Сегодня буду дворянкой. Дам свободу второй половине меня. Постараюсь не обижать штандартенфюрера Клинге. Видно, очень готовился к этому ужину. Старался. – А говорили на ужин не позовёте? Я попыталась быть хорошей гостьей, но это мне сразу не удалось. Съехидничала всё-таки. – А ты злопамятная, – наклонившись ко мне, сказал Клинге. Его дыхание обожгло мне шею. Опять мурашки. Но не от страха. Это уже что-то другое прогнало их по моему телу. Отто наливал мне вино в бокал и пристально рассматривал глубокий вырез декольте. От моего дыхания его взору открывалась заманчивая картина. – Я не пью, – запротестовала я, когда бокал наполнился до краёв. – Это хорошее французское вино. Мой кузен из Франции каждый год присылает по несколько бутылок, – горделиво похвастался Отто. Я взяла бокал и залпом выпила его. Я знаю, что вино так не пьют. Только он был настолько близко ко мне, что наши тела то и дело соприкасались. Я уже не ловила жаждущих взглядов штандартенфюрера. Я ощущала его желание кожей. Вот и решила расслабиться. Всё-таки не железная. Чувства тоже есть. Но алкоголь не притупляет. Он ещё больше возбуждает. Вино ударило по ногам, потом тёплой негой разлетелось по телу до рассудка. Отто улыбнулся и налил ещё в бокал вина. – Только не пей так больше, – прошептал он мне на ухо, – я хочу поужинать. Он отходил от меня, а я пыталась унять дрожь в руках. Только бы он ничего не заметил. Вилка с ножом никак не хотели держаться в моих пальцах. Хорошо, что нас разделяли стол и блюда. С третьего раза я смогла отрезать кусочек мяса. Отправив его в рот, принялась жевать. Ужин остыл. Разочаровалась. А так хотелось поесть горячего после нескольких дней всухомятку. – Ты долго моешься, Елизавета, – заметив моё разочарование, оправдался Отто. – Я позволил Агнес идти спать. Женщина. В его квартире была женщина. Почему-то это тоже меня разочаровало. Спросить, кто это Агнес, я не успела. Отто сам ответил на мой незаданный вопрос. – Агнес – моя экономка. – Ты на войну ездишь со слугами? – удивилась я и засмеялась. – Я привык приходить домой в уют и чистоту. К тому же, я редко бываю на передовой. Ловко отрезая кусочки мяса, он отправлял их в рот. – Конечно, зачем вам на передовую? Вам и в гестапо работы хватает. Палачу и в тылу есть чем заняться, – беря пример с него, я тоже пыталась орудовать приборами. Получалось, но не так ловко. – Я не служу в гестапо, – обиделся. Сделав глоток вина, сказал, – Здесь нет гестапо. Тайная полиция работает только на территории Германии. Эти земли пока к нашим не причислены. Колонии, так сказать. Я служу в главном управлении имперской безопасности. РСХА. И я не палач. – Но твои солдаты там были. Они стояли в оцеплении, – теперь выпила вина я. – Еврейский вопрос не входит в мою компетенцию, – выпил уже он. – Тогда, что они там делали? – так мой вопрос перешёл в допрос. Я хотела знать, кого ненавидеть теперь. Кого проклинать в своих мечтах и желаниях. – По некоторым данным, партизаны должны были напасть и отбить евреев. Мои солдаты только из-за этого были там. Я охотник, а не палач, – поставил пустой бокал на стол. – Елизавета, это разные вещи. Со своей дичью я нахожусь в равных условиях. Они не беззащитные детки, а вооружены до зубов. Или я. Или они. – Охотник? Ты охотишься на людей? Это разве не одно и то же, что палач? – меня задел его цинизм. – Елизавета, тогда они тоже палачи. Мы убиваем друг друга. Это война. В его словах я чётко уловила попытку оправдать себе. – Самое лучшее оправдание мужской жестокости – ВОЙНА. На неё можно всё списать. Правда? – продолжала я свой бессмысленный допрос. На этот вопрос Отто не ответил. Он только подлил вина в мой опустевший бокал. В свой подливать не стал. Я пила быстрее, чем он. – Я расскажу тебе историю из своего детства. А у него было детство… Отто маленьким мне никак не представлялся. Я сразу выпила полбокала и принялась слушать сказку о жизни маленького Отто. – Когда мне было двенадцать, на землях моего отца появились волки. Они нападали на скот и даже пара человек пострадали. Отец, как фрайгерр, организовал облаву. Он взял меня собой, решив, что я довольно взрослый для охоты на волков. До этого мы с отцом часто охотились вместе. Зайцы, утки и всякая мелочь. Не хищники. Собралось много мужчин. Спустили свору собак. Такой шум стоял в лесу, когда собаки вышли на след. Лая, они выгоняли волков на охотников. Самая паршивая псина в своре побежала в другую сторону. Я пошёл за ней, – он замолчал на полуслове. Его глаза следили за каждой эмоцией на моём лице. – Я вышел не только на пса, но и на волчицу. Она сцепилась с гончей. Вгрызлась ей в шею. Заметив меня, отпустила, но не отступила ни на шаг от скулящей собаки на земле. Оскалилась на меня. Ей некуда было бежать. За ней высокий овраг. Перед ней я с ружьём. В ней не было страха. Она знала, что это всё. И скалилась, рычала. Пасть в крови. Глаза блестят от ярости. Я нацелился и… Он замолчал. Я слушала его, а по моей щеке катилась одинокая слеза. Я так ясно представила себе эту волчицу. В ловушке, но всё равно не сдаётся. – Вы убили её? – спросила я. – Да. Я убил собаку, – сказал Отто, потянувшись за бокалом. – В тот день стая погибла, осталась только одна волчица. Я отпустил её. Я не ожидала такого ответа от палача – охотника. – Почему не убили? Я хотела знать, почему такой человек, как Клинге, не убил волчицу. Она же была полностью в его власти. Может, был слишком мал? Но он же избавил пса от мучений. Почему не волчица? Что его остановило? Его – охотника. Он был хозяином положения. В его руках оружие. Сила. Та сила, что даёт право решать, кому жить или умирать. Отто воспользовался этим правом. Но как?! Он избавил пса от страданий. Отпустил волчицу. По доброте душевной? Или… Клинге ничего не ответил. Он чуть пригубил бокал и вышел из-за стола. Проходя мимо меня, опять загадочно улыбнулся. Да так, что сердце ёкнуло. Ну вот очередь дошла и до меня. Я залпом выпила оставшееся вино. Для храбрости. Её у меня почему-то совсем не стало. – Ты танцуешь? – послышалось из-за спины. Фу! А я подумала, что в койку потащит. «Нет, не танцую. Хороводы вожу» – про себя, а ему: – Да. – Что предпочитаешь? – по шороху, он перебирал пластинки. – Люблю танго, – ответила я, оборачиваясь. – Я тоже люблю танго. Отто поставил пластинку. Из граммофона полилась музыка. Я так давно не слышала музыки. Он подошёл ко мне и протянул руку. – Позволишь пригласить тебя? – спросил он. Конечно, позволю. Это же событие! Клинге спрашивает позволения. Не приказывает, а спрашивает. Ну как тут откажешь. Я вложила свою ладонь в его открытую ладонь. Штандартенфюрер потянул меня на себя, и я упала в его объятья. Я сотни раз танцевала с Никитой, но такого не испытывала. Руки врага обожгли мне талию. Жар от его пальцев я ощущала сквозь тонкую материю платья. Невыносимо приятно… Шаг… на меня… Я отступаю… Его глаза. Хитрые пронизывающие до сокровенных уголков души глаза. Они ворвались в меня. Ещё шаг… Шаг в сторону. Я задыхаюсь от нашей близости. Прижал к себе… В тумане… Я словно в тумане. Я пьяна. Зачем я пила? Зачем… – Ты напоминаешь мне ту волчицу, – шепчет он, а я загораюсь от этого тембра голоса. Наклон… Нога в сторону. Медленно, обратно по полукругу. Он напоил меня! Напоил специально… Хитрец. Его дыхание я ощущаю шеей. – Такая же бесстрашная. Отступать некуда. Ты в западне. В моей ловушке, а скалишься. Его рука сползает ниже с каждым словом. Всё ниже и ниже. От него. На шаг назад… рука преграда. Нет! Уже не преграда. На его шее моя ладонь. Шаг. Ещё шаг на меня. Шаг от него… к нему… Поворот… Глаза в глаза… О боже, я сходила с ума! Его глаза… Они… Я в них растворялась. Опять прижал… Я таю, как снег. Как же горячи эти ладони. Меня так не обнимали мужчины. Его рука – моя щека. Моя рука – его щека. Опять глаза в глаза… И я схожу с ума… схожу… схожу с ума! Наклон медленно вниз. Его руки в моих волосах. Одна шпилька. Вторая шпилька… третья шпилька… резко вверх. Мои волосы каскадом по плечам… – Ты пахнешь мной, – глубоко вдохнул он. Не сопротивлялась. Уже не сопротивлялась ему. Я танцевала с Никитой, но не испытывала ничего подобного. Танго – вертикальное отражение горизонтального желания. Так вроде бы говорят. Или это про все танцы? – Ты сводишь меня с ума своей непокорностью, – ещё обжигающие слова. Я была пьяна… Я была слишком пьяна… Не стоило пить тот последний бокал. Я не видела в нём больше врага… Я хотела его… Безумно хотела этого демона, ворвавшегося в мою жизнь и разрушившего моё привычное существование. Да прижми меня сильнее к себе. Я уже не отличала танец от ласки. Я сама ласкала его. Дверь… мы танцевали по коридору. Спальня. Его спальня. Постель. И я уже была на ней. Я сидела на постели. Во мне был алкоголь. Не нужно было пить. Несколько дней я толком не ела, поэтому вино так ударило в голову. Я не скажу, что плохо соображала. Нет. Я просто прибывала в каком-то тумане. Ну не умею пить. *** Отто медленно раздевался. Пуговка за пуговкой… Китель да рубашка… Галифе… Кальсоны… Всё аккуратно на стул. «Вот педант…» – ещё раз пронеслось в моём пьяненьком мозгу. Он не сводил с меня глаз, я с него, следя за каждым движением его рук. – Может, мне тоже раздеться? – усмехнулась я. – Нет, я хочу раздеть тебя сам, – сказал он, стаскивая кальсоны. – Ого! – это я про желание раздеть меня. – Тоже хочешь всё аккуратненько повесить? Ха! – засмеялась я, убирая с лица выбившуюся прядь волос. – Я так остыну, как наш ужин. – Я разогрею, – обнадёжил он. О Боже! Боже… Боже мой! Отто передо мной стоял абсолютно нагой. Такого тела не было ни у одного моего мужчины. Нет. Они были все подтянуты. Без жирка. Но Он! Он… Бог… Аполлон. Нет, Арес – бог войны собственной персоной. Каждая мышца просматривалась на его божественном теле. Бицепсы… трицепсы… Что там ещё у мужчин? Ай, ладно. Всё равно не вспомню. Не сегодня. Не сейчас. А кубики пресса! До него я не видела ничего подобного. Женщины не возбуждаются глазами. Мы существа сложные. Нас надо настраивать, как рояль. Подбирать под ноты клавиши. Не каждый мужчина на это способен. Нам нужно не менее десяти минут там, где мужчины вкладываются за две—три минутки. От начала до конца у них всё легко и быстро. Посмотрел. Захотел. Получил. Вот и всё. Вся цепочка действий в любовной игре. А мы? Возвышенные, неземные, медлительные. Нам надо ощутить всю гамму радужных эмоций. Нам нужны слова. Нежные, нашёптанные на ушко словечки – комплиментики. Мы должны слышать голос желанного мужчины. Нам необходимо ощущать его руки. Его пальцы, как спички, зажигают нас. Мы должны вдыхать его запах кожи. И только после всего этого мы бросаемся в омут страсти с головой. И в этой страсти, в отличии от мужчины, мы тонем. Мужчина всегда остаётся на плаву. Мужское тело только минуту преобладает над разумом. Я неправильная женщина. Вернее, я стала неправильной рядом с ним. Или это алкоголь меня такой сделал? Затолкнул в тот вечер мою природную женскую скромность куда подальше. Я пристально рассматривала его тело. Боже, мне не было стыдно. Вот так смотреть на мужчину в свете включённых торшеров по краям постели. Мой взгляд медленно, как змея, полз, поднимаясь по длинным ногам к… и к этому тоже. И выше… выше… выше… Пах. Накачанный живот. Широкая грудь. Могучая шея. Его волевой подбородок. Его губы в усмешке. Его глаза… Я утонула в синих глазах Отто. Я не разбилась об их лёд. Они больше не были холодные. В них полыхал огонь. – Дождался! – не скажи это, я была бы не я. – Вижу рад… Откинувшись на спину, я раскинула руки в стороны. Отто навис надо мной, упёршись ладонями в мягкие перины кровати. – Да, дождался, – в его голосе уже была хрипотца. Так сильно он был возбуждён. Отто коснулся моих губ своими. В этот раз его не укусила. Я ответила на поцелуй. Целовался он изумительно. Похоже, опыта у него было побольше, чем у меня. Или мои мужчины не заостряли на этом внимания, сводя всё к основному действию? С ним поцелуй был так же естественен, как дыхание. И так будоражащий фибры моей души. Ну, или клеточки тела? Я поплыла от одного поцелуя, а это было только начало. Что было дальше? Дальше… Губы Отто сползали медленно, но страстно от шеи к плечам. Его руки сняли тонкие бретельки платья, стягивая его ниже и ниже, пока оно само не соскользнуло с меня. Пояс для чулок и сами чулки тоже не задержались на моём теле. Шёлковые трусики… О, как же они мне дались. Отто с таким наслаждением развязывал ленточки на них, что я простонала. Ну сколько можно копаться. Сорви… Нет, он словно нарочно испытывал моё терпение. Похоже, я так себя держать в руках не могла. А как держать себя в руках, когда твоё тело в его руках? И он над ним властвует. Стащив остатки белья, он принялся губами прокладывать дорожку от самых пальчиков на ногах и выше. Он целовал мои щиколотки. Целовал мои колени. Целовал мои бёдра. Целовал мой живот. Целовал мою грудь. На ней его губы задержались дольше. Отто покусывал мои соски, а внизу живота нарастала ноющая пульсирующая сладкая боль. Я хотела уже его самого, а не ласки. Этого мне было достаточно. Так сильно меня не возбуждал ни один из моих мужчин. Может, потому что до Отто я не отдавалась, выпив вина. Всегда на трезвую голову. Всегда… Но не с ним. – Хватит… – прошептала я, выгибаясь под ним, – прошу… Отто завёл мои руки вверх, прижав их к постели. Я запротестовала. Я так не хотела. – Пусти, – попросила я, поняв, что не вырвусь. Не было ни сил, ни желания сопротивляться ему. Я пребывала в полной расслабленности. Голова в тумане, я в обмане. Моё тело сдалось и потянулось к нему. – Пусти, – настаивала я. – Я хочу тебя обнять. Я хочу… Позволь. Отто разжал свои сильные руки. Я обняла его спину, пробежав ногтями по коже. Под моими пальцами я ощутила его дрожь. Ох, зря он меня отпустил. Это Отто понял чуть позже, но останавливать уже не было возможности. Когда тела сошлись, мы оба попрощались с разумом. Я впустила его в себя. Каждое его движение во мне сводило с ума. Всё моё естество сконцентрировалось внутри живота. Я чувствовала только своё и его тело. Ни одной мысли. Только ощущения. Ощущения, что давал мне он. Я была пьяна… Слишком пьяна! Так отдаваться мужчине без остатка. Я растворилась в нём, а он во мне. Какая война?! Какие диктаторы?! Всё это чужое. Не нужно нам. Вот что имеет значение – СТРАСТЬ! Страсть между мужчиной и женщиной. Сбросив одежды, мы забыли, что враги. Я шептала ему на русском: – Да… Да… Да! Он, целуя мои губы, отвечал на немецком: – Моя… ты моя… моя… И я была его этой ночью. Была только его. Я разлетелась на тысячи клеточек под ним. Не в силах сдержать саму себя. Такого со мной никогда не было. Мои ногти впились в его спину. Глубоко-глубоко под самую кожу, и резко соскользнули вниз. Отто зарычал, как зверь. Его каменное тело напряглось на секунды. Мы вместе достигли высот наслаждения. Его пульсация отдавалась моей же пульсацией. Мне казалось, что наши сердца стучат в один такт. Я не ощущала тяжести Отто. А он лежал на мне. Его дыхание обжигало. Я попыталась сомкнуть свои руки на его спине. Это привело Отто в чувства. Он втянул воздух сквозь зубы от боли. Спину я ему расцарапала на славу, почувствовав под ногтями частички его кожи. – Я не хотела, – можно сказать, я извинилась. – Конечно, – он довольно улыбнулся и поцеловал меня, а вот глазки хитро прищурились, – в это трудно поверить. Он осторожно лёг набок рядом и прижал меня к себе. Наши глаза бегали по лицу друг друга. Я пыталась поймать его глаза. Иногда мне это удавалось. Отто улыбался. Боже! Какой же красивой и искренней была этой ночью его улыбка. Улыбка младенца. Улыбка ничего не скрывающая, а выражающая радость. Мои пальцы сами прикоснулись к его выбритой щеке. Я была счастлива. Я нашла всё, что так искала в мужчинах, в своём враге. Это уму непостижимо. Мы одного поля ягоды. Мы похожи. Думая об этом, мои мысли сами навели меня на то, что выпало из моего сознания. Отто был неосторожен. О нет! Он… Травок у меня для таких моментов не было. Моё волнение тут же отразилось на лице. – Что-то не так? – спросил уже взволнованно любовник. – Да! Что ты наделал, – залепетала в панике я. – У вас так принято? Не думать. Ты же не хочешь байстрюка от русской? А он будет. – Только в этом проблема? – уже спокойнее спросил Отто. – Мгу, – промычала я, хлопая растерянно ресницами. Он тяжело вздохнул и поцеловал меня. – В детстве я переболел одной болезнью, из-за которой не могу иметь детей. Так что если бы я и хотел незаконного наследника от русской, мне это не под силу, – признался любовник. Женщины, какие же мы всё-таки жалостницы. Наверное, сначала в нас просыпается жалость и только потом любовь. – Мне жаль. Правда жаль, – подержала я Отто и погладила по щеке. – А мне-то как жаль, – он поймал губами мою ладонь. – Я последний из своего рода. На мне восемь веков моей семьи и закончатся. Улыбнулся Отто. Только на этот раз под улыбкой скрывалась боль одиночества. – Так ты у нас дворянин. Восемьсот лет истории! – я скорчила гримасу высокомерия, задрав нос. Мне хотелось его развеселить. Уж очень расстроился штандартенфюрер. И я почувствовала свою вину в этом. У мужика такое горе, а я рожать не захотела. Всполошилась почём зря. – Барон, – сказал Отто. – Ого! – удивилась я. До него эти бароны представлялись мне чуть ли не сказочными персонажами. А тут я в постели с одним из них. Он обычный человек из плоти и крови. Ничего сверхъестественного. – А почему не фон Клинге, как у Рихарда фон Таубе? – чисто из любопытства спросила я. Но, похоже, упоминание о Рихарде было не к месту. Отто ещё больше погрустнел. – Я не люблю хвастаться своим происхождением. Это мне мешает. Я сам дослужился до штандартенфюрера. По-вашему до полковника. Без родовитых корней, – гордо заявил Отто. Рихард, значит, любит хвастаться своим происхождением. Я не заметила этого. Странно, весь вечер я не вспоминала лучшего друга Клинге. Его место занял в моём сознании Отто. И как мне показалось, я уже начинала его терять. Теперь я понимала, почему он так меня ревновал. – Поцелуй меня, пожалуйста, – попросила я. Его глаза снова потеплели. Он наклонился ко мне и выполнил мою просьбу. Мужчинам нравятся, когда их просят. Они, вообще, в восторге от любой просьбы. Это поднимает их самооценку. Что выгодно отражается на их ЭГО. Я не прогадала. Отто забыл обо всём, как только я раскрыла перед ним свои объятья. После нескольких часов безудержного секса Отто уснул, обнимая меня. А я вот никак не могла уснуть. Я лежала на спине и смотрела на луну. Полнолуние. Её свет пробивался сквозь стекло, рассеивая полумрак нашей спальни. Небо чистое. Каждая звёздочка поблескивала на чёрном ночном небосводе. В такую ночь только спать, прижимаясь к горячему телу мужчины. Но нет, я не могла уснуть. Отдаться Морфею как Отто мне не хотелось. Алкоголь вышел из меня, уступив место рассудку. Я медленно, но приходила в себя. Раз за разом я прокручивала недавние события и не могла понять, что происходит со мной. Я не влюбилась? Или всё-таки ДА. Или это просто желание с такой силой овладело мной? Я попыталась списать достигнутые мной высоты экстаза сначала на вино. Потом, подумав, на долгие месяцы без мужчины. Начиная с семнадцати лет, мужчины были частыми гостями во мне. Гришка. Никита. Алёша. Я была с мужчинами всегда. Только с начала войны я не подпускала к себе мужчин. Их просто не было рядом. Было вдоволь быдла, но не настоящих мужчин, к каким я привыкла. Думая и думая, я приходила к одному выводу. Нет. Ни алкоголь, ни одиночество здесь ни при чём. Я не любила Отто, но с ним мне было безумно хорошо. Я и он, как две половинки одного целого. Мой враг лучший любовник, что был у меня. Самый лучший… Все женщины, у кого было больше одного мужчины, всегда сравнивают. И я не исключение. Я сравнивала Клинге с другими и понимала почему он лучший. Гришка. Секс с ним походил на потребительские отношения. Я брала сама в свои руки инициативу, а иначе осталась бы не у дел. Опрокидывая его на спину, якобы в порывах страсти, я сама брала своё удовольствие. Потом Гришка брал своё, не думая обо мне. Моё желание подобрать крохи с его стола телесного наслаждения, он списывал на страсть, и был доволен собой. «Мужик» – одним словом. Никита. Зацелует, заласкает до скуки! Нежный. Обходительный. Внимательный. Наизнанку вывернется лишь бы доставить мне наслаждение. Ой, папочка папочкой! С ним я была сущим капризным ребёнком. В постели мне было хорошо. Лежи отдыхай. Всё слишком хорошо, но нет страсти. Нет её, и всё тут! Мой полковник обожал комфорт. Белые простыни. Пышные подушки. Мягкие перины. А мне хотелось большего. Намного большего. Скучно. Алёша. С ним я ничего не испытывала, кроме душевного удовольствия. Ну, пару раз и то с натяжкой это можно назвать удовольствием. Я боялась спугнуть Алёшу своим опытом и желаниями. Он был таким нерешительным. Целует и смотрит на меня: «А так я делаю или не так?». Может, с годами из него и выйдет хороший любовник. Но лет так через десять, а то и больше. И будет он, как Никита. Заласкает, но не сведёт сума. Отто! Отто. Отто… В нём страсть, желание, требовательность. Он знает, что и как делать. Он был проводником, а я ведомой им на этих шёлковых с его вензелями простынях. Даже его высокомерие возбуждает не хуже рук и губ. К его высотам хочется стремиться. С ним хочется взлететь. Взлететь, зная, чем выше взлетаешь, тем реальней разбиться. Пусть разбиться, но вместе с ним. Он, как луна, холодный и притягательный. А таких нехороших девочек всегда тянет к тёмной стороне, а не к яркому свету благочестия. И всё же и в Отто я нашла недостатки. Каждая женщина мечтает выйти замуж. Родить детей. Подпитывать любовью и заботой семейный очаг. Я, кстати, тоже не исключение. Я всегда стремилась замуж. Каждого своего мужчину рассматривала, как потенциального претендента на роль супруга. В браке мы, женщины, способны простить недочёты в постели. Это не столь важно в семейной идиллии. Там главное уважение, поддержка, уверенность и доверие. Отто отличный любовник, но из него вышел бы никудышный муж. Почему? Он не был бы мне верен. Красивый муж – не твой муж. А Клинге ещё и сексуально притягательный. Отто говорил, что любит женщин, которые приходят к нему сами. Не сомневаюсь, к нему очереди выстраиваются в Берлине. Сексуальный муж – не твой муж вдвойне. Такие, как Отто, не могут принадлежать только одной женщине. На него всегда будет вестись охота. И он не прочь будет попадаться в силки и капканы моих соперниц. Чтобы зацепить за живое такого жениха, надо всегда быть начеку и в тысячу раз изобретательней. Изведёшь себя такими ритмами жизни. Это несправедливо. А так хочется обычного семейного счастья с мужчиной идеальным во всём. Так я и уснула, копаясь сама в себе. *** Свет… О, нет! Не открывая глаз, я спрятала лицо в подушку. Пошарив рукой по кровати, расстроилась. Одна. Мой Отто уже слинял с кроватки. Потянувшись лениво, я посмотрела на часы. Без двадцати час. Вот уморил меня Отто и мне так сладко спалось в его постели. Я ещё бы повалялась, но ручка двери щёлкнула. В спальню вошёл Отто. – Любишь ты поспать, – сходу заметил он. Я села и одеяло сползло, оголив меня до пояса. Прикрываться я не спешила. Чего мне было стесняться? Он и так разглядел меня во всех ракурса ночью и был в восторге. К тому же, я надеялась на утреннее продолжение. Сбросив одеяло на пол, я позвала своего барона. – Присоединяйся. Поваляемся вместе. Отто выдохнул. Одет. Во всеоружии. Его щёки румяные. Только пришёл с улицы, а там морозно. Окно по краям зарисовал причудливый узор. – Иди согрею, – настаивала я. – Нет времени, Лиза, – с трудом отказался он (по галифе было заметно). – Составишь мне компанию за обедом. – За завтраком, – поправила я его, не переставая манить к себе. – Завтрак у тебя, Лиза, – дышал он тяжело. – Моё утро началось в половине седьмого. Одевайся. Я жду за столом. И вышел. "Что минуты, когда вечером нас ждут часы", – успокоила я себя, облачаясь в платье. Когда вышла из спальни, стол уже был накрыт. Отто был занят обедом, но, увидев меня, скупо улыбнулся. – Лиза, я же сказал, что времени очень мало, – не отрываясь от тарелки, сказал милый. – Мы куда-то едем? – спросила я, усаживаясь за стол, напротив него. Отто не ответил, лишь указал на папку рядом с тарелкой. А я сразу заметила её. Открыв папку, пробежала глазами по первому листочку. Липне. Знакомая фамилия. Моей учительницы. Но там было моё имя и моя фотография. – Что это? Ещё одно досье? – ничего не понимая, спрашивала я, уже перелистывая листочки. – Ты хорошо знала свою учительницу? – задал вопрос Отто. – Да, – я зачиталась. – Что именно ты знаешь о ней? – опять вопрос. Отбросив папку, я посмотрела на Отто. Он больше не смотрел на меня со страстью. Опять этот холодный взгляд. Что я сделала не так? – Она родилась в Берлине. У неё есть брат близнец Мартин. У него кондитерское кафе на Вильгельмштрассе. До отъезда Эльзы Францевны женился на итальянке Лючии. Моя учительница потеряла с ним связь с началом войны в четырнадцатом году, – я знала всё о своей учительнице. – Зачем ты спрашиваешь, Отто? Эльза Францевна была мне очень близка. Можно сказать, что с её семьёй я заочно знакома. – Прекрасно. И фотографии посмотри. Они в конце папки, – сказал Отто, положив вилку с ножом в тарелку. – Я видела их у Эльзы Францевны. Там её брат. Жена. А мальчишек я не знаю. – Конечно, не знаешь. Они родились после 1917 года. Это твои кузены. Густав и Арнольд. – Не понимаю. О чём ты? – мой мозг ещё никак не мог включиться в этот разговор. Всё было как-то вокруг да около. – Ты теперь Лизхен Липне. Дочь Эльзы Липне. Племянница Мартина Краузе. Твои родственники очень обрадовались, когда узнали о потерянной племяннице. Особенно один кузен. Густав служит здесь недалеко. Он связист, – Клинге улыбнулся. – Да, такая красавица кузина покорит парнишку. – Это ложь. Я не Липне. Я Зарецкая! – возмутилась я. Конечно, когда-то я мечтала быть дочерью Эльзы Францевны. Мои мечты сбылись. Только это ложь. Так издеваться над людьми, обмануть их надежды я не могла. Но, похоже, Отто было на это плевать. Для него всё прекрасно складывалось. Я немка? Теперь немка. – Лизу Зарецкую расстреляли вчера. Её больше нет. А Лизхен Липне есть. Ты же не хочешь, чтобы тебя расстреляли два раза. И меня в придачу, как подделавшего документы, – глаза Отто хитро блеснули. – Так что играй роль Липне. Тебе это легко удастся. Вы несколько лет не виделись. Твою мать репрессировали. Подтвердить или опровергнуть этот обман никто не сможет. И моё имя в этом вопросе играет не последнюю роль. – Когда мы уезжаем в Берлин? – времени же не было, вот я и поинтересовалась. Отто расстегнул пуговицу на воротничке, словно ему стало резко жарко. Он тянул время, которого и так не хватало. Клинге пригубил бокал с водой и, не отводя глаз, бросил мне правду-матку в лицо. – Мы никуда не едем. Ты уезжаешь с Рихардом и не в Берлин. Фон Таубе не говорит на русском и ему необходима переводчица. Твоё желание послужить на благо Родины удовлетворили. Вчера… Рихард. При чём здесь Рихард? Я же была с ним. С Отто прошлой ночью. О его друге я даже не вспоминала. – А тебе не нужна переводчица? Ты говоришь очень плохо на моём языке, – слова давались мне с трудом. До меня начал потихоньку доходить смысл сказанного Клинге. Неужели меня опять использовали, как разменную монету? Я сжала вилку так сильно, что пальцы побелели. – Лизхен, это была идея Рихарда, – он обратился ко мне на немецком. – Я просто помог другу. "Нет! Нет! Нет!", – хотела я закричать. Меня спас Рихард руками Отто. И только узнав эту ужасную правду, я поняла, зачем был нужен этот ужин. Штандартенфюрер Клинге устроил мне экзамен. Сможет ли русская варварка вести себя за столом в обществе культурных немцев? И танцы тоже входили в экзамен. А вдруг я танцую только гопак, польку-бабочку? Нет, это ещё куда ни шло! Вот возьму и среди немчуры запрыгаю барыню-сударыню. Да какая барыня! Я хоровод закручу вокруг Рождественской ёлки. Осознавая всё это, я выпала в осадок. – И какую оценку мне поставил ты, господин экзаменатор? – вызывающе спросила я. – Отлично, – он понял, про что я спрашивала. – А постель тоже входила в… Я не успела договорить, как Отто поднялся со стула. Его глаза пронзали моё сердце холодом. – Нет, – быстро ответил он. Понятно. Это была личная инициатива Клинге. – Скажи, – уже я пыталась быть холодной, – тебя совесть не мучает? Отто свёл брови к переносице и прищурил глаза. О чём это она? Какая совесть? Её, вообще, у него нет. – Не утруждай себя ответом. Я это сделаю за тебя, – не желая встречаться с ним глазами, я уставилась в окно. – Ты откусил от кусочка, предназначенного другу. Я подарок. С ленточками и бантиками, а ты испортил меня. Попробовал, не спросив. Я снова была подарком, бесправной вещью. И я говорила о себе, как о вещи. А кто я ещё, когда мужчины только и видели во мне бездушную игрушку? – Лиза, тебя испортили задолго до меня, – он старался казаться спокойным. Только голос выдавал злость. Отто злился, но на кого? На мою прямолинейность или всё-таки на себя? Не наигрался, а игрушку сегодня забирают. Мне надо было не потерять лицо. Хотя, наверное, я его уже потеряла. На глаза накатились слёзы. Вот в тот момент они были некстати. Когда надо было быть непробиваемой, каменной, они тут как тут. Ручьями льются. А когда им самое время – слёз нет. Они высыхают на подступах к глазам. Я плачу душой… Так больно мне не делал ещё ни один мужчина. Я думала, что уже никто не сможет обидеть меня. В моей жизни было всё. Гришка изнасиловал. Никита отдал на ночку начальнику. Начальник… про него я не хочу вспоминать. Алёша назвал шлюхой. Меня били, толкали, оскорбляли. Я пережила. Я простила. Но так изысканно обидеть смог только ОН. Да лучше бы Отто убил меня! Застрелил на той заснеженной дороге, чем убил во мне веру. Веру в мужское благородство. А ОНО, вообще, существует? Или это очередной миф? Сказка, придуманная мужчинами о себе же. Я смахнула предательскую слезу. Потом ещё одну. Ещё одну. Ну сколько их там ещё было? А он стоял и смотрел на моё унижение. Смотрел, ничего не говоря. Холодные синие глаза! Ненавижу их! Ненавижу! Ненавидела… – Я тебя ненавижу, – наконец-то смогла сказать я, когда жалость к себе самой сменила злоба на него. Отто протянул платок. Заботу проявил подлец. – Мой тебе совет, Елизавета. Если не хочешь спугнуть Рихарда, не говори ему о Гришке, Никите и кто там ещё у тебя был, – а ревность ещё теплилась в его голосе. – О нас тоже знать Рихарду ни к чему. Забуду я. Забудь и ты. Забыть? Как можно было его забыть? То, что между нами было, я никогда не смогу забыть. Вытирая слёзы его платком, я рассмотрела вензель барона фон Клинге. Такой именной платочек уже был у меня. Надо бы вернуть этот. Дворянин и такой мерзавец. Он думал, что победил. Растоптал мою гордость и ему это сойдёт с рук. Нет, не сошло. Во мне в самые тяжёлые минуты жизни всегда просыпалась смелость. Отто, после проведённой с ним ночи, я узнала намного ближе, чем он меня. Какой бы он ни был высокомерный и эгоистичный, это всё маска. Без неё Отто обычный человек с душой и чувствами. Какой мужчина в постели, такой он и в жизни. Барон Отто фон Клинге был одинок. Это одиночество убивало его сильнее моего гнева. – Я забуду эту ночь, Отто, – я посмотрела прямо ему в глаза. – Ведь мне о ней ничего не напомнит, – опустив взгляд ниже, обошла его. – А вот ты, – я прикоснулась к его спине. Под ладонью ощутила, как он напрягся. Больно. Вспомнил. – Ты ещё долго будешь вспоминать меня, – приблизившись к нему, я уже прошептала, встав на цыпочки, чтобы достать до его ушей. Но мои слова долетели только до шеи. – И потом обо мне будут напоминать другие женщины. Они будут спрашивать, что за кошка так расписалась на твоей спине. – Ошибаешься, – тяжело дыша, сказал он. – Прошлую ночь я провёл с Елизаветой Зарецкой. С Лизхен Липне у меня ничего не было и не будет. – Штандартенфюрер Клинге, тогда зачем просишь оставить это втайне? – спросила я, отступая от уже задыхающегося Отто. Не на ту он напал. Я беззащитная женщина, но моё оружие – это красота. И этим я умело пользовалась, ведь уже перестала ждать принца. Да кого ждать? Я устала быть слабой… – Я не прошу, – на выдохе ответил он. – Просишь. Даже умоляешь. Это важно для вас барон, – прошипела я, зная, как он не любит свой титул. Отто развернулся и почти срывающимся на крик голосом сказал: – Я никогда! Никого не умолял! – А меня умоляешь. Мгновение. Наши глаза сцепились. Такое сопротивление и соприкосновение было в наших взглядах, что мы ощутили неистовое желание друг друга. Он резко прижал меня к себе и поцеловал. Его язык проникал всё глубже и глубже в меня. Одежду Отто уже не снимал. Рвал её. Тонкая материя трещала под его пальцами, а моё тело разгоралось в собственной страсти. Ну не возможно так желать мужчину, чтобы каждое его прикосновение пробегало экстазом от клеточки к клеточке. Завтрак со скатертью слетел на пол. Фарфоровый сервиз разбился на мелкие осколочки. Все приборы разлетелись с оглушительным звоном. Форму Отто расстёгивал и тут же разбрасывал по комнате. Где же эта, так удивившая меня вчера, педантичность. Исчезла! Штандартенфюрер, как сумасшедший овладевал мной на столе. Я отвечала с не меньшей одержимостью. Ни одного мужчину я так не желала. Он стал единственным, кто спалил меня дотла своей страстью. Не любовью, а страстью. Не путайте ЛЮБОВЬ и СТРАСТЬ – это разные чувства. От страсти тебе снесёт голову. Это чувство возникает спонтанно и неожиданно. При этом страсти всё равно кто перед тобой: заклятый враг или добрый друг. Страсть плюёт на возраст, цвет кожи, религию. Всё различия отходят на второй план. Но ненадолго. Только на минуты, пока рассудком правит всепоглощающее желание тела. Любовь приходит постепенно. От неё ты пребываешь в полудрёме. Летаешь в облачках голубого неба и на носу розовые очки. Любовь постоянна. Любовь неизменна. Любовь навсегда. Когда всё закончилось, Отто отошёл от стола, на котором в почти бессознательном состоянии прибывала я. Он смотрел на меня и пытался уравновесить сбитое дыхание. Не получалось. Он всё равно задыхался. В его глазах уже не было холода. Неужели я смогла его растопить? Сыграв роль стервы, я получила его душу. – А говорил, что с Лизхен Липне ничего не будет, – с издёвкой напомнила ему я, усаживаясь обнажённой на столе. – Это ничего не значит, – сказал он, посмотрев на часы. – Рихард уже, наверное, подъезжает. Нет. Я получила только тело. И ненадолго. Вот какие женщины нравились Отто. Я это учла… Я это запомнила… – Немецкая пунктуальность, – усмехнулась я, даже не думая одеваться. – Нет. Не пунктуальность, а что-то другое. В голосе своего Отто я расслышала грусть. И глаза его потухли. Он собрал одежду и принялся одеваться, стараясь не смотреть на меня. Это позволила себе только я. Уезжать с Рихардом я не хотела. Он мне понравился. Правда, очень понравился. Только страсть к Отто приглушила во мне чувства к Рихарду. Клинге я уже познала. Я могла руководить им. Я хотела быть его после всего, что между нами произошло. Меня так сильно тянуло к немецкому полковнику, что я готова была пожертвовать всем. Даже рыцарем Рихардом. Оберштурмбанфюрер фон Таубе был для меня ещё чужим, а я уже принадлежала ему. Застегнув пуговицы на кителе, Отто сказал мне: – Агнес поможет тебе надеть форму. Ответить ему я не успела. Мой любовник быстро вышел из столовой, так и не подняв на меня свои синие глаза. Его экономка явилась тут же, держа в руках нацистскую форму для меня. Мои голые посиделки на столе и бардак кругом не смутили пожилую женщину. Присев в реверансе, она с почтением сказала: – Фройляйн Лизхен, фрайгерр прислал меня помочь вам надеть форму. – Да, помоги мне надеть эту броню. Похоже, надев её, перестаёшь быть человеком, – прошептала я на русском. Конец первой книги.