ГЛАВА 12. Спаситель

О чём ты думаешь, когда знаешь, что тебе осталось жить только час? О чём угодно, но не о смерти. Твой мозг рьяно сопротивляется правде. Ты веришь до последнего в чудо. Это происходит с кем-то другим, но не с тобой. Это кошмар. Ты сейчас откроешь глаза, и утренние лучи развеют сон из другой реальности. Так и я до последнего верила в чудо, пытаясь разбудить себя. Сначала я ждала Рихарда. Я представляла его врывающегося в грузовик и спасающего меня. Ждала. Не дождалась. Зачем немцу спасать меня? Мы общались только несколько минут. Это ни к чему не обязывает. Потом мои мысли заняли отец и Никита. Я мечтала, как грузовик попадает в засаду. Нас спасают партизаны. Никита… За такое избавление я подарила бы ему своё сердце. Ничего не происходило. Колёса грузовой машины, медленно крутясь, везли нас к концу. Вот безнадёга! Крах всего, во что я верила. Меня действительно расстреляют. Нет. Не только меня, но и всех женщин. Жаль… А девочку ту, в особенности. Совсем мало прожила малышка. Я посмотрела на неё, сидевшую как раз напротив солдат. Свет хорошо обрисовывал её юные черты лица. В камере я не рассматривала её так пристально. Полумрак не давал. А она красавица. Маленькая миленькая девушка. Веснушки на ещё припухших по-детски щёчках. Нежно-розовые губки. Солнечного цвета кудряшки, выбивались из-под платка. Даже опухшие от слёз глаза не портили её нераспустившуюся красоту. Рассматривая её, я заметила, что не одна любуюсь девчушкой. Солдаты тоже посматривали на милое создание и перешёптывались. Я прислушалась к их разговору. Это было нетрудно. Мотор не заглушал их восхищённых возгласов. Жалостники! Они жалели, что такую фройляйн расстреляют. Такая красота и впустую. Похоже, с девушкой позабавятся в этом грузовике перед расстрелом. Их разговор поверг меня в ужас. В таких подробностях они обсуждали, что будут делать с ней. Бедняжка! Лучше сразу застрелите. Да, застрелите, но не это! Я пережила насилие и меня от их слов затрясло. Гришка был один. И не такой извращённый. Обычный мужик. Мне, считай, повезло. Если насилие можно назвать везением. Любое насилие – это насилие и никак иначе. Гришка один, а этих двое. Двое! Их только двое… Мы в последнем грузовике. Нас в кузове пятнадцать. Мы могли бы навалиться на них всем скопом и бежать. Грузовик медлительный. Чуть едет. Ноги не поломаем, выпрыгивая из него. Окинув взглядом женщин, я эту идею похоронила. Никто из них не рискнёт. Попрятали глаза и ноют. Смирились с неизбежностью. Овечки на заклании! Да и трусость не последняя в списке их качеств. "А вдруг убьют именно меня. Все спасутся, а я нет! Спасутся ценой моей жизни, а меня не будет", – вот о чём думала каждая женщина в этом катафалке. На автоматы не бросятся. Страх. Лучше цепляться за призрачный шанс о спасении, чем отстоять это спасение самим. Всё! Всё. Мной полностью завладело отчаянье. Расстреляют. Меня расстреляют… "Милица. Подруженька, как же ты была права. Любить надо было сейчас. На войне времени так мало. Жить надо было на всю катушку, а не ждать принца. Принцы предают не меньше простых крестьянских мужиков. Теперь уже поздно. Поздно. Я больше никогда не увижу маму и Дашеньку. Мама, я обрела тебя и тут же потеряла", – я заплакала. А что уже таиться? Итак сроднимся в общей могиле. Глаша обняла меня. – Не бойся. Я буду держать тебя за руку, – прошептала она успокаивая. – Мне маму жалко. Как она без меня, а кругом война, – уткнувшись в неё, плакала я. – Да, Лиза, я счастливее твоей матери. Своих детей мне не суждено пережить, – и сильнее прижала меня к себе. Громкий сигнал клаксона заставил дёрнуться. Грузовик остановился. «Всё, приехали» – подумала я. Душа упала в пятки. Ей так не хотелось покидать тёплое человеческое тело. – Елизавета Зарецкая, сюда! Голос. Незнакомый мне голос – Елизавета Зарецкая? – моё имя произнёс уже солдат в грузовике, его хищные глаза пробежали по женщинам. Я не хотела вставать. Нет. Ноги отказывались слушаться. Глаша подтолкнула. – Иди. Видно, не твой сегодня день. Ещё поживёшь, – в глазах подружки по несчастью была не зависть, а радость за меня. – Иди, Лиза. Ничего не понимая, я поднялась. Шатаясь из стороны в сторону, подошла к солдату. Тот, больно схватив за локоть, помог спуститься. Мотор опять заревел, и грузовик тронулся с места. Я провожала его глазами, пока он не растворился в искрящемся снегу дороги. – Идём, – голос незнакомца позвал за собой. Солдат—водитель проводил до чёрной машины. Открыл дверцу, приглашая сесть в неё. Я села. Полумрак. Глаза ещё не привыкли. На улице от снега их больно резало, а тут темнота. Знакомый парфюм… Клинге. Разочарование. Я надеялась увидеть на его месте Рихарда. Штандартенфюрер гестапо на роль спасителя-рыцаря никак не тянул. Сам приговорил и сам помиловал. Вот никак не спасение, а милость. Ещё раз доказал, что я в его власти. – Не слышу слов благодарности, – сказал лицемерный спаситель. О да! Я была ему благодарна. Как же я была ему благодарна! А водителя он заставлял мёрзнуть на улице в ожидании той благодарности? "Ага, сейчас. Только шубку расстегну", – пронеслось в моей голове. – Как губа? – напомнила я ему вместо хвалебных речей. Штандартенфюрер Клинге машинально поднёс руку ко рту. Опухоли уже не было, но память о зубастой стерве осталась. – Неплохо, – ответил он. – Повторить не хотите? – подразнила я его, отсаживаясь подальше в машине. Да куда там отсядешь! Машина не бескрайний простор поля. Слишком близко мы сидели друг к другу. Я даже слышала его учащённое дыхание, а он, без сомнения, ощущал мою дрожь. Отто, как хищник, любое проявление страха для него не проходило не замечено. – Пожалуй, повременю с налогом на благодарность, – улыбнулся сборщик податей. Шутник. Любитель чёрного юмора. В тот день ему удалась шутка на славу. Я поверила в своё безвыходное положение. И зачем было так издеваться? На что он рассчитывал? Если я постою на краю обрыва, то сама брошусь ему в лапы? Меня это только разозлило. – Так я мерзавец? – вспомнил он. – Да! – не задержалась я с ответом. – Меня и похуже называли, – нисколько не расстроился гестаповец. Привык бедолага к оскорблениям. Заслужил. Хороших людей так не обзывают. – Что будет с женщинами? – спросила я с надеждой. Почему-то я хотела верить, что и их не расстреляют. Клинге передумал насчёт меня. Так почему ему не пересмотреть своё решение и с ними? Гестаповец вытянул спину и посмотрел в окно на шофёра. Тот якобы копался в двигателе машины. Подняв капот, устранял несуществующие поломки. Штандартенфюрер же ясно, наверное, приказал: «Не лезь, пока не позову!». Вот и не лез в машину, а занять себя-то надо. До меня его взгляд так и не долетел. С моими глазами Отто не хотел встречаться. Неужели было стыдно? Хотя вряд ли. У таких людей стыда нет. Они же превосходная арийская раса. Им чужды чувства простых смертных. – Они уже не моя забота, – с каким цинизмом это прозвучало. Жизни не его забота? Его это совсем не трогает. – А чья теперь это забота? Вы палач, Клинге! – со злостью выпалила я. – Под их приговором подписывался не я. Я всего лишь приказал коменданту отложить исполнение приговора, – оправдание, или я ослышалась. Штандартенфюрер Клинге оправдывался. Нет, этого не может быть. – Значит, вы можете приказать их помил… – Нет, – прервал он меня. – Это не в моей компетенции. – В вашей! Вы же спасли меня, так что вам стоит спасти их? – я сорвалась на крик. Клинге повернул голову в мою сторону. Наверное, я его оглушила крича на ухо. Его глаза опять резали гневом. Поджав губы, он сквозь зубы процедил: – Ты о себе подумай, а не о толпе ненавидящих тебя баб. Может, хочешь обратно в грузовик? Теперь в его словах была угроза. Он был в курсе моих отношений с заложницами и всё равно бросил меня к ним в камеру. Это как понимать? Пусть рожки мне пообломают. С высоты гордого пьедестала на землю скинут, чтобы с ним была попроще. Поуступчивей. Они не сломили, так смертный приговор должен был завершить моё укрощение. Только среди моих недругов были Глаша и та девчушка. Их судьбы меня волновали. Глаша защитила меня, а я не могу её спасти. Моя беспомощность и злость на Клинге словно взорвались во мне. – Да, лучше ехать в том грузовике, чем с тобой мерзавцем! – закричала я и выскочила из машины. Дверь я закрыла со всей силой. Даже машина качнулась. Шофёр отскочил в испуге от своего железного коня и, хлопая ресницами, утирал чёрными от копоти руками зардевшиеся на морозе щёки. Я махнула рукой на него со словами: – Да ну вас всех! Пошла вперёд по следам от шин грузовика. В моей голове не было ни одной мысли. Только злость. Что бы я дела, придя к месту расстрела, я не думала. Наверное, удивила бы и немцев, и баб. Первый человек, пришедший на казнь по собственному желанию. Нет, скорее, не по желанию, а по глупости. Я пыталась ему доказать, как он мне противен. Не доказала. Отто не отпускает просто так по доброте душевной. Штандартенфюрер гестапо выскочил за мной. За спиной раздался щелчок взведённого курка. Я остановилась. – Я застрелю тебя! – задыхаясь, сказал он. Медленно повернувшись, я увидела дуло пистолета. Клинге на вытянутой руке целился в меня. В глазах пылала ярость. Моя неблагодарность так разозлила его или нежелание ехать с ним рядом? Его шофёр закрыл глаза и дрожал, как осиновый лист на ветру. Мне бы о себе подумать и самой так же дрожать, но нет. «Вот запугал парнишку, злыдня», – во мне пролетела жалость к немецкому солдатику. – Стреляй, – сказала я, не сводя с него глаз. Отто медлил. Я подошла к оружию так близко, что холодное железо упёрлось мне в лоб. С начала войны в меня так часто тыкали оружием. Я к этому привыкла, что ли? Приспособление человека убивать больше не внушало ужаса. Ну и чего бояться, когда всего несколько минут назад я попрощалась с жизнью? Я сама вышла из машины, преисполненная решимости пойти за смертницами. Я готова была принять смерть. Мне, по сути, было всё равно, кто нажмёт на курок: солдат или Клинге. Я настолько потеряла себя за эти месяцы войны, что бороться за такое жалкое подобие жизни не хотела. Я устала… Устала от трусости. Устала от подлости. Устала от хамства. Устала от собственной беззащитности. В мире сильных мужчин быть женщиной без их покровительства страшно. Если ты ни чья собственность, на тебя обязательно объявят права все, кому приглянешься. Каждый, КТО ЗАХОЧЕТ! Твои пожелания в этом торге не учтут. Штандартенфюрер гестапо не решался прервать моё существование. – Я нажму на этот проклятый курок. Это просто. Секунда и всё, – сам себя старался подбодрить Отто. – Я чувствую, что не сделав это сегодня, потеряю что-то важное для себя завтра. То без чего я не смогу так же спокойно жить. Мы ещё с минуту стояли, смотря друг на друга. Его руки без перчаток мороз окрасил в красный цвет. Одни только сильно сжимавшие рукоять пистолета пальцы синели. Наконец Отто не выдержал напора чувств и опустил оружие. – Иди в машину, Елизавета, – уже не приказывал, а просил он. – Иди, пожалуйста. И я пошла к нему в машину. Штандартенфюрер гестапо открыл мне дверцу. Помог сесть на кожаное сидение. Через секунду и сам сел рядом. Его шофёр, буксуя, развернулся на заснеженной дороге. Он повёз своих пассажиров обратно в Сенно. Машина ехала по улице, но не завернула к гестапо. Проехала мимо. Меня это насторожило. Я прижалась лбом к стеклу и смотрела на дорогу. От моего дыхания окно запотело, и я не стёрла ладонью влагу, чтобы лучше видеть любимый город. Зачем? Мама уже, наверное, дома. А на жителей мне смотреть не хотелось. Машина не завернула и на Красную Слободу, не притормаживая, пролетела. Клинге не вёз меня домой. По площади мы проезжали медленнее. Бургомистр читал объявления наших господ, а народ для кучности согнали. Полицаи, стоявшие по краям, зорко следили, чтобы толпа не разошлась. Я пыталась найти среди людей мать. Надеялась, что она увидит меня и поймёт, что я жива. В толпе я узнала много наших соседей, но среди них моей мамы не было. Она не пришла. – Отсядь от окна, Елизавета. Тебя могут узнать, – предостерёг спаситель. – Вас так боятся, штандартенфюрер, что даже на вашу машину не поднимают глаз, – огрызнулась я, и не думая подчиняться. – Могла бы и спасибо сказать, – попытался обвинить меня в неблагодарности Клинге. – С нашей первой встречи я только и делаю, что спасаю тебя. Обиделся… Видно, спасение для него было что-то из ряда вон выходящее и совсем несвойственное его воспитанию. – Если бы ваши сапоги не переступили наши границы, то не было бы ни первой встречи, ни последующих. А наши встречи для меня всегда чреваты последствиями. И если бы не вы … – начала я свою тираду обвинений, но Отто меня перебил. – Если бы не я, тебя изнасиловали в том коридоре. Тебя избили бы тогда в декабре. Тебя бы расстреляли сегодня, – перечислил он свои хорошие поступки. Их так мало оказалось, что немецкий офицер даже запомнил когда и кому помогал. – Ага, конечно! Только не забывайте, что полицаи служат вам, солдаты тоже служат вам, в гестапо притащили меня по вашему приказу. Следовательно, и к расстрелу моему тоже причастны вы. Спаситель так называемый мой! Сами в беду меня кидаете и тут же спасаете! – не унималась я. – «Спасибо», – ему скажите. Не заслужил! Мы выехали из Сенно, а я из-за перебранки с Отто этого не заметила. Дорога мне показалась знакомой. В сороковом я по ней уезжала тоже в чёрной машине и с военным. Только тогда я была счастлива. Я хотела покинуть навсегда этот унылый городишко. Теперь же мои чувства были полной противоположностью тем. С Никитой у меня была надежда на счастливый брак. Безоблачное будущее. А с врагом? Что ждёт меня с врагом? И зачем я ему? Как же я не хотела уезжать с Клинге. Уезжать в неизвестность. Может, он везёт меня в другую тюрьму? Глупо. На собственной машине и с комфортом. Позабавится и вернёт обратно в Сенно? Хотя мог и в сеннеском гестапо поразвлечься. Хоть убейте меня, но в той машине я не понимала, что ему от меня нужно. Зачем всё это? – Это дорога на Витебск? – спросила я. – Да. Ты была в Витебске? "Нет. Не была. Мы же здесь как крепостные живём, в областной центр не ездим", – мысленно огрызнулась я и уже вслух задала вопрос, который мучил меня с первых дней войны: – Зачем вы пришли к нам? Немецкий офицер поёрзал на сидении. Сделал вид, что усаживается. Сам, наверное, никак не мог подобрать ответ на каверзный вопрос. Он молчал, а мне молчать уже было трудно. Это война разрушила мою жизнь, растоптала мои надежды. – Зачем вы пришли… – уже не вопрос, – и всё уничтожили. Я так хорошо жила. В любви и заботе. Меня любил такой мужчина. Он всё делал для меня. Каждый мой каприз немедля исполнялся. Если бы не вы, я уже год, как гуляла по Красной Площади. Я не знала бы боли, страха, ненависти. Мои слёзы были лишь каплями от рек, что я пролила с начала войны. Вы пришли, и я всех потеряла. Если бы не вы, я, может, была бы женой Никиты. Я рассказывала врагу о своей боли, а он только услышал имя. Больше Отто ничего не задело. Имя мужчины, и всё. – А кто такой Никита? – придвинувшись ко мне, спросил он. – Я вам, штандартенфюрер Клинге, не невеста. Ясно! – опять огрызнулась я. Я ему душу раскрывала, а он только за любовников цеплялся. Считал их, что ли? Мужик. Типичный собственник. Прав на меня у него никаких не было, а всё туда же, в ревность, бросался. – Я на тебе жениться не собираюсь, – обиделся Отто. Надо было и ему так же ответить. Я и ляпнула. – Да я лучше за первого встречного выйду, только не за тебя. А чтобы правдоподобней было, я ещё и в шубу увернулась. Прижалась к дверям вплотную, демонстрируя, как я его на дух не переношу. Штандартенфюрер понял мой намёк и отсел обратно на своё место. Его приятный парфюм уже так не витал возле меня. И мне стало поспокойнее. Уткнувшись лбом дребезжащие двери, я уснула. Сама не знаю как в таком положении можно уснуть, но я уснула и так крепко, что открыла глаза только в Витебске. Штандартенфюрер Клинге не знал, что я проснулась. Я сама первые секунды своего пробуждения не могла понять где я. Потом вспомнила: в его машине. Стоп! Я сидела возле окна, а теперь… Теперь моя голова лежала на плече Отто. Мои ноги на сидении. И каким-то образом в машине оказался плед. Немец укрывал меня им. Его рука нежно обнимала меня, прижимая к себе. Офицер был уверен, что я ещё сплю. Губы Отто целовали мои волосы. Первое, что я почувствовала – испуг. Я попыталась успокоиться, но сердце бешено забилось в груди и штандартенфюрер это почувствовал. – Ты такая милая, когда спишь. Так и хочется обнять тебя, – прошептал он мне на ухо. Его слова загнали меня в тупик. На Породистого гестаповца это было не похоже. Медленно отстраняясь от согревающего меня тела штандартенфюрера, я посмотрела на него. Обычно по ночам обращаются в злых оборотней, но, похоже, на Отто луна действовала иначе. Она превратила его в человека. Так, по крайней мере, мне показалось на секунду, но он тут же испортил это приятное впечатление о себе. – Но помыться тебя не помешает, – улыбаясь, сказал Отто. "Вот молодец! И сама об этом знаю. От себя самой тоже не в восторге, а всему виной ты!". Но вслух я ничего не возразила штандартенфюреру. Видно, до сих пор не могла прийти в себя. Такой нежности я от палача не ожидала. Не побрезговал даже провонявшую туземку к своему надушенному кителю прижать. Что с ним? Рассудком тронулся от желания? Отвернувшись, я посмотрела в окно. Ночной Витебск нисколько не изменился. Только заграждений больше стало. Блокпосты появились на въезде в город. Военных тоже прибавилось. Мы быстро проехали по улицам. Шофёр хорошо выучил дорогу к дому Клинге. Самый респектабельный район Витебска. В этих домах до войны жили высшие чиновники и партийцы. У штандартенфюрера губа была не дура. Из машины я вышла без посторонней помощи и, бросив шофёру плед, нагло посоветовала: – Постирай. Реакции солдатика на мой совет я не видела. Темно было. А вот Клинге улыбнулся и указал мне на дверь в подъезд. По лестнице я тоже шла сама. Шаталась, правда. Несколько дней просидеть без движения на холодном полу, бесследно не проходят. Ноги были, как ватные. Но ничего, поднялась на третий этаж.