ГЛАВА 11. Допрос

Я шла по коридору, а из бывшей учительской доносился смех. Я знала кому принадлежат эти голоса. Один Клинге. Второй Ему. Чем ближе мы подходили к дверям, тем сильнее колотилось моё сердце. Как только дверь открылась передо мной, я уже не понимала, это сердечко так бьётся, или всё моё тело трясёт. Я увидела Рихарда… Я не надеялась ещё раз увидеть его глаза. Глаза, в которых мне хотелось раствориться, как облачку в голубом небе. Два друга стояли у окна и курили в открытую форточку. В допросной было жарко. В буржуйке потрескивали поленья. Их угольки вылетали на обитый железом пол возле печки. «Вот тёмные, – подумала я, – кто же ёлками топит». Вешалка для верхней одежды стояла очень близко к буржуйке. Одного только выскочившего уголька достаточно, чтобы их шинели загорелись. Я сделала пару шагов в сторону от опасного огня. Мне вот свою шубку так глупо испортить не хотелось. Штандартенфюрер Клинге первый перевёл на меня свой взгляд. Я ещё отметила про себя, что с другом в его глазах нет превосходства. Обычный человек, а не каменная статуя высокомерия. Полицаю не пришлось ничего говорить, он сам быстренько смотался. Я даже не поняла, что осталась с немецкими офицерами одна. Вот вышколил гестаповец! Привил дисциплину с одного взгляда. Нам бы такую понятливость научиться прививать. – Елизавета Зарецкая, здравствуй! – подходя ко мне, поздоровался Клинге. – Позволь помочь. Не дождавшись моего ответа, он снял мою шубку и повесил на спинку стула за письменным столом. Вот педант! Рядом со своей шинелью вешать побрезговал. Конечно, ещё пропахнет камерой надушенная форма, или, ещё хуже, шерсти нацепляется. Края моей шубки лежали на пыльном полу. Я могла и возмутиться, но прикусила губу. Ещё испугаю своим вздорным характером потенциального ухажёра Рихарда. Для него мне хотелось казаться самой невинной девушкой. Этаким беззащитным оленёнком в зубастой пасти волка по кличке Клинге. И у меня это получалось. Рихард смотрел на меня, не отводя взгляда. Его тёплая улыбка не сходила с лица. Он любовался. Не возжелал, как все мужчины. Я была ему интересна как женщина. И в койку сразу тащить меня он был не намерен. Если бы я была интересна ему только в этом плане, то сутки бы в камере не сидела. Меня доставили бы друзьям уже прошлой ночью. Захотел бы меня Рихард, Отто был бы не против. Сам пылал желанием. Развлеклись бы по-дружески с местной девчонкой. – Присаживайся, – указал на стул с моей шубкой Клинге. Присев на стул, я сразу же демонстративно завернула нос. Ещё идя по коридору, я не могла надышаться воздухом. В камере от вони дышать было нечем. И здесь, пока они стояли возле открытого окна, до меня не долетал терпкий аромат сигарет. Но стоило штандартенфюреру Клинге сесть на стул и выпустить мне чуть ли не в лицо клуб дыма, я почувствовала головокружение. Мне ужасно не хватало кислорода. Чистого воздуха. Я позавидовала Рихарду. Он стоял как раз в медленно вползающем пару морозного облака. Гестаповец сделал ещё пару затяжек и повторил своё издевательство. Он дышал на меня дымом, а мои лёгкие разгорались в этом угарном пару. Думаю, на моём лице прекрасно отражалось, что я не в восторге от пассивного курения. – Можно не курить, – попросила я, отворачиваясь ещё дальше от надвигающегося дыма. – Тебе не нравится запах сигарет? Это хорошие немецкие сигареты, не ваш табак, – не скрывая издёвки в своём тоне, сказал гестаповец. Отто говорил, а Рихард, не зная нашего языка, догадался по эмоциям с какими я попросила не курить и тут же выбросил сигарету в окно. – Да, я не люблю когда курят при мне, – соврала я Клинге, смотря на его друга. Все мои мужчины курили. Запах сигарет мне не был противен. Я привыкла к нему. Но никто специально не выдыхал мне этот дым в лицо, как гестаповец. Ещё культурная нация! Смех. Штандартенфюрер гестапо поймал мой взгляд, адресованный Рихарду и, отведя злые глаза, затушил сигарету в пепельнице. Как же он взбесился! Он мял потухший окурок, погружая в пепел пальцы. – Итак, – начал Отто, достав со стола папку для бумаг, – Елизавета Зарецкая. – Моё досье? – улыбнувшись, перебила я гестаповца. – Да. Наши советские коллеги очень щепетильны в некоторых вопросах, – с треском провалился Клинге. Хотел блеснуть хитростью и так обломался. Может, с деревенской ничего не знающей бабой это прошло бы, но не со мной. Я лично с Гришей отвозила архив НКВД по Сенненскому району в Бурбин, и на меня в комиссариате ничего не было. Об этом я тоже знала. А если что и строчили завистники-стукачи, то Гришечка ходу делу не давал. Нашим чекистам свои же гулящие девки не нужны были. Похоже, только Клинге такие нужны. – Я сказал что-то смешное? – удивлённо вскинув бровь, спросил гестаповец. – Нет. Продолжайте, я послушаю, – и медленно перевела опять свой взгляд с Клинге на Рихарда. Офицер улыбался мне, а я улыбнулась ему в ответ. Это заметил штандартенфюрер и до меня донёсся его глубокий вдох, когда он открывал лжедосье. – Твой отец – Семён Зарецкий. Милиционер. Теперь партизан, – начал он. Мне пришлось посмотреть на Клинге. Он читал моё досье, а глаза оставались неподвижны. Наверное, и я выглядела так же нелепо, когда ссорилась с Никитой. От моего полковника ничего нельзя было добиться упрёками, а вот бойкот действовал молниеносно. Я садилась в кресло, брала книгу и делала вид, что читаю. Никита смеялся: «милая, ты ничего не читаешь. Не делай вид, что не слышишь меня. Твои глаза уже полчаса неподвижны». Однажды я демонстративно так увлечённо читала, что не заметила, что держу книгу вверх тормашками. Так и Клинге, якобы, читал досье, которого нет. На бумажках не написано ни строчки в отличии от моих книжечек. В тот день он, признаться, был ужасный актёр и фальшь я быстро раскусила. – Мать – Анастасия Зарецкая. Сестра – Анна Зарецкая. Брат – Николай Зарецкий… – он остановился перечислять моих родственников и поднял глаза. Вот теперь его глазки забегали по моему лицу. – Тебе смешно? – как-то неуверенно на этот раз он задал вопрос. – Штандартенфюрер, это и так все знают в Сенно. Может, что-нибудь интересное прочтёте из пустых листков. Если, конечно, умеете читать без букв? Глаза Породистого гестаповца сузились. Он не понимал, как я смогла раскусить этот блеф. – А ты не глупая, – единственное, что пришло ему в голову. – Откуда тебе известно, что у меня ничего нет? Я уселась поудобней на стуле, заложив ногу за ногу и отбросив спину назад. – Я сама помогала Грише вывозить архив. Когда вы заняли Сенно ни в милиции, ни в райисполкоме не было ни одной бумажки. Всё подчистили или сожгли. Я чувствовала себя победительницей, особенно теперь, когда на лице Клинге появилась растерянность. – Кто такой Гриша? – он цеплялся к мужским именам. Вот достал уже своей странной ревностью. – Вы, штандартенфюрер Клинге, как я погляжу, сплетни про меня уже собрали? И про Гришку должны знать, – оскалившись только для него, сказала я. – Я задал вопрос, – занервничал ненужный поклонник. – Григорий Коршунов – начальник НКВД по Сенненскому району. Муж моей сестры Ани. И … – я нарочно выдержала паузу. Он сверлил меня глазами, снова начав играть мышцами челюсти. – И… мой любовник. В очередной раз я порадовалась, что глазами нельзя убить. Если бы это было возможно, то меня уже на этом свете не было, начиная с того же Гришки. Похожая ситуация. Я так уже признавалась Никите об Алёше. Но Пичугин был моим любовником и имел право ревновать. А кто нацист для меня? Никто. Только его реакция на любовника мне польстила. – Где он? – допрос плавно перешёл в ревнивые вопросики не по теме. – Мой Гриша погиб, защищая город, – ответила я. Ему словно стало легче. Глаза посветлели. Смерть моего любовника для Клинге стала приятной неожиданностью. Он, наверное, полагал, что на моё сердце уже есть претендент. И счастливчик, скорее всего, в отцовском отряде. Близок был фашист. Но среди партизан был другой мой почитатель. Правда, я решила не добивать и так разнервничавшегося Отто. Мало, Рихарду что-нибудь нашепчет про меня, чего мне не очень-то хотелось. – Хорошо, что он мёртв, а то бы я застрелил его, – уже спокойнее сказал гестаповец и бросил папку на стол. Теперь эта филькина грамота была не нужна. Проку от неё? Карты на стол все выложены, но козырь остался только у меня. – Не сомневаюсь, что убивать на допросе из пистолета для вас норма, – продолжала я трепать нервишки Клинге. Оказывается, даже у Его Превосходства нервные клеточки имеются. Эти непредсказуемые клеточки человеческого тела… – Ты о моих привычках осведомлена больше, чем я о тебе, – признался Отто, поняв, на что я намекнула. Клинге убил на допросе полицая-зека два месяца назад. – Сенно – город маленький, – ответила я, – и вы бы узнали, покопайся получше в грязном белье. Последние слова оскорбили его самолюбие. – Я офицер, а не прачка! – вскочив со стула, заорал на меня Клинге. Я дёрнулась в испуге и вжалась в стул. Это было неожиданно? Нет. Я дура, так заигралась с ревностью мужчины, что забыла о его самолюбии. Довела до ручки мужика. Сказала бы мне Милица, будь она рядом. Но поблизости на моё счастье оказался Рихард и, заметив неладное, вмешался в допрос Клинге. – Отто, что происходит? Разве можно, так кричать на девушку? – подходя к нам, спрашивал офицер. Клинге, не оборачиваясь на слова друга, смотрел на меня волчьими глазами. Я ещё обрадовалась, заметив, что пистолет с кобурой висит на вешалке. Фашист снял оружие, прежде чем приступить к допросу. Наверное, не хотел пристрелить меня в порыве гнева. С моим острым языком он уже успел познакомиться. Это в хорошем плане. – Её отец – партизан. Устроенный партизанами взрыв в Бурбине, забрал жизни невинных людей, – стараясь быть как можно спокойней, Отто нагло врал своему другу. – Невинными людьми вы называете своих солдат и предателей родины? – спросила я на немецком. Надо же было поддержать Клинге в искусстве лжи. Пусть для штандартенфюрера гестапо я буду гулящей девкой, но для Рихарда я хотела быть обычной русской девушкой. Говоря о своей связи с мужем сестры, я надеялась, что это охладит пыл Отто ко мне. Но похоже, моя подмоченная репутация действовала на гестаповца обратным образам. Его интерес ко мне возрастал в арифметической прогрессии. И делиться с другом своей желанной девкой Отто не желал. – Вы знаете наш язык? – восхищённо воскликнул Рихард. Он забыл про вышедшего из себя друга и уже усаживался на стол возле меня. Отто тоже не остался равнодушным. Такое открытие! Варвар и говорит на языке Шиллера. – Ты всё слышала и понимала, – перебил своего друга Клинге, но на русском. – Я бы хотела разговаривать на немецком. Ваше произношение ужасно режет мой слух, штандартенфюрер Клинге, – официальным тоном я высказала свою просьбу Отто. – Изумительно! Я восхищён! – радовался, как ребёнок, Рихард. – Настоящий берлинский акцент! Кто научил вас? Никогда не думала, что мой немецкий будет так высоко оценён немцем. Кроме Эльзы Францевны, конечно. – Моя учительница была немкой, – призналась я улыбающемуся офицеру. – А вот Отто был прилежным учеником, но, судя по вашему замечанию, его русский хромает, – он подмигнул мне. Они дружили со школьной скамьи. Не удивительно, что, будучи абсолютно разными, их связывали дружеские отношения. Отто был холоден и резок, а Рихард дружелюбен и… приятен. От его взгляда не хотелось спрятаться. Его хотелось ощущать на себе и греться в нём, как в лучах полуденного солнца. Отто сел обратно на стул, оставшись не у дел. Его главную партию в допросе забрал друг. Он всё ещё бросал на меня пропитанные злостью и ревностью взгляды. А толку? Мне уже было всё равно. Рядом со мной Рихард. И с ним мне злой Отто не страшен. – Никогда не думал, что встречу в таком захолустье неземную красоту, – признался сражённый мной офицер. Его рука потянулась к моей ладони. Когда тёплые пальцы коснулись моей кожи, я затаила дыхание. Рихард без тени брезгливости поднёс мои давно немытые руки к своим губам и поцеловал. Я открыла рот от удивления, а потом, глубоко втянув в лёгкие воздух, тяжело задышала. Вот так никто никогда на меня не действовал. Если и существовали ещё рыцари без страха и упрёка, то Рихард относился к ним. Благородство без высокомерия! Его глаза… Я снова в них тонула. Меня так часто предавали мужчины, но ему я готова была поверить… Я уже верила ему, совершенно незнакомому мужчине в форме врага. В наш созданный на мгновение маленький мирок ворвался голос Клинге. Разрушитель идиллии напомнил о себе. – Я вам не мешаю?! – громко спросил забытый друг. Мы оба посмотрели на него. Наверное, наш вид был красноречивее слов. Да, мешаешь! Но мы промолчали. Рихард не хотел обижать друга. Это понятно. Я не хотела предстать грубой дамочкой перед моим рыцарем. – Нет, Отто, – Рихард попытался заверить его в обратном, – ты нам не мешаешь. Клинге был не дурак и слова Рихарда за чистую монету не принял. По лицу было видно, он с трудом сдерживает себя от самой большой ошибки в своей жизни. Отто присмотрел такую красотку для своего единоличного пользования, а тут друг крадёт лакомый кусочек прямо из-под носа. Обидно. Это напряжение между нами разрядил вошедший полицай. Вытянувшись по стойке смирно, как хозяева научили, доложил: – Штандартенфюрер Клинге, позвольте обратиться к оберштурмбанфюреру фон Таубе. – Да! – громко разрешил Клинге, не сводя глаз с меня. – Оберштурмбанфюрер фон Таубе, вас просит зайти к себе капитан Бирман. Это срочно! – отчеканил полицай, ну прямо как бравый солдат. Я тут же поникла. Расставаться с новым знакомым не хотелось. Рихард тоже погрустнел. Поцеловав мою руку ещё раз напоследок, отошёл к вешалке с шинелями. Одеваясь, он не сводил с меня своих голубых глазок. Когда последняя пуговица на его шинели была застёгнута, офицер сказал: – Мы ещё увидимся. Обнадёжил он моё замирающее сердечко. – Надеюсь на скорую встречу, – отозвалась я. – Штандартенфюрер Клинге, до вечера! – шутливо отдал честь вышестоящему по званию другу Рихард. Тот только кивнул в ответ и дверь закрылась. Я осталась тет-а-тет с голодным злым волком, который уже пожирал меня глазами. – Значит, на встречу с ним ты надеешься, а со мной нет, – констатировал факт мой тюремщик. А кем он ещё был для меня? По его прихоти я сижу под замком. И… О боже! В животе заурчало. Было ужасно неловко. Я уже сутки не ела. – На ужин я тебе не приглашу, – услышав мой голод, издевался он. – Сидеть с тобой за одним столом? – вызывающе ответила я вопросом на вопрос. – Штандартенфюрер Клинге, я лучше умру от голода, чем сяду с тобой за стол. – Ты уже сидишь со мной за одним столом, – напомнил мне Отто. – Ах да, точно! – продолжала нарываться я, потеряв страх. – А я-то думаю, почему меня так мутит. Не успела я договорить, как Клинге в два скачка преодолел расстояние между нами. Он схватил меня и сжал сильно в своих объятьях. Потом бесцеремонно полез целоваться. Если бы его рот не пытался раздвинуть мои губы, я подумала, что он пытается меня задушить. С такой неистовой силой он обнимал! Одной рукой прижимал к себе. Другой рукой, сдавив сзади шею, не давал мне отстраниться от посягательств его языка. Я ничего не могла сделать: не пошевелиться, не выкрутиться, не закричать. Единственное, что пришло мне в голову, это позволить ему поцеловать меня. Когда его язык проник в меня, я сжала зубы. Укусила не только за язык, но и нижней губе досталось. Даже, наверное, больше, чем настырному агрессору. Во рту разлился солоноватый привкус крови. Отто резко отстранился и отбросил меня, как вещь. Я влетела в стену спиной. Мне бы там и остаться, вжимаясь от страха в стену. Но нет, я сделала шаг вперёд и гордо посмотрела на Клинге. Губа гестаповца на глазах опухала. Он стер выступившие капельки крови ладонью. Про платочек забыл в таких порывах страсти, чистоплюй. – Русская стерва, – процедил сквозь окровавленные зубы отверженный поклонник. Сколько ему понадобилось сил, чтобы сдержаться и не ударить меня! Другой бы на его месте это бы сделал. С начала войны я получала от сильной половины человечества и за меньшие прегрешения. Но Клинге только зло смотрел на меня. И как много чувств я рассмотрела в его холодных синих глазах. Нет, они уже не были холодны. В них пылал такой неукротимый пожар. Будь он, как Гришка, я уже валялась на полу, а одежда трещала по швам. Его Высокомерие сдержало свои неистовые порывы. Немецкий офицер открыл дверь и крикнул в темноту коридора: – В камеру её! Правильно. В камеру. Никогда не думала, что так захочу сама в эту вонючую камеру. Ещё секунда и я сама туда бы побежала и без провожатого. Из темноты появился полицай. – Да, герр офицер! Гестаповский холуй схватил меня за локоть и потащил к выходу. Я только и успела, что схватить шубку, а стул с грохотом упал на пол. Потом по доносившимся звукам из допросной я поняла, что Клинге срывает злость на мебели. Чем ближе была камера, тем приглушённей долетали до меня буйства Отто. Поцеловать не дала. Ах, какая нехорошая девочка! Его другу позволила ручки лобзать, а ему, как старшему по званию, губки не подставила. Вот пусть посидит теперь и подумает. В камере меня ждали с нетерпением. Как только я вошла, все недовольно зашушукались. Не битая. Сама идёт. Сморыгина не растерялась. – Ну и как под немцем? Понравилось? Я огрызнулась, даже не удостоив её взглядом. – А тебе как под немцами? Мы ведь теперь все под ними. Тишина. Больше никто не шептался. Наверное, обдумывали мои слова. Даже Сморыгина уткнулась в святую книжечку искать, что на этот случай там написали. Сев на своё место, я заплакала и побоку было, что чужих много. Я же не каменная. Только в камере поняла, как близка я была к непоправимому. Моя жизнь могла оборваться в любую минуту, ведь Клинге такой холодный снаружи, и такой взрывной внутри. Он мог убить меня. Но не убил… Глаша обняла утешая: – Ну полно, Лиза. Забудь. Без любви, считай, и не было ничего. Она думала, что немец допрашивал меня со спущенными штанами, вот и плачу. Как она была близка к реальности. Но я плакала не из-за этого. Я плакала от безысходности. Моё сопротивление гестаповцу ещё аукнется. Это я понимала. В камере я просидела ещё трое суток. Первый день после допроса я ждала, что меня отпустят. Рихард всё-таки уговорит друга освободить меня. Когда к концу пошли вторые сутки, мой энтузиазм улетучивался со скоростью ползущей темноты в камере. Неужели я опять ошиблась в мужчине? Рихард и не думал спасать свою неземную красоту. Или верный друг Отто поведал про мою весёлую жизнь до войны. Моих любовников. Зачем такому благородному такая падшая женщина? Ему принцесса или нимфа пара, а я обычная сенненская потаскуха. Комиссарская подстилка. Я отчаялась. Можно сказать, сдалась. Я даже стала подумывать, что отдамся Отто, как только он пришлёт за мной. Голод был невыносимым. Мой желудок, казалось, поедал самого себя. От жажды болела голова. Снега, залетавшего в щели окон, на всех не хватало. Полицаи своим подопечным воды если и давали, то мало. Иногда перед нами плевали в ведро с водой. Женщины всё равно бросались за каплями жизненно необходимой влаги, а я вот ещё так не опустилась, чтобы пить воду с полицайскими слюнями. Милице удалось передать мне еду. Спасибо, подружка. С её заботой я смогла продержаться. Передачу Милицы мне отдал бородатый полицай, что приходил за мной. Он позвал меня в коридор, якобы для допроса и протянул узелок с хлебом. – На! Тут твоя крикливая подруга передала, – сказал он мне. Я спрятала узелок под шубу. В камере Кривиличкин хлеб я по-братски разделила с Глашей. Ну и девчушку подкормили. Она съела краюшку и опять продолжила хныкать. Глаша даже пошутила: «Жаль, что свой уже схавала, так бы ей хоть на минуту рот закрыла». А я подумала, что познакомься Глаша с Милицей, им было о чём поговорить. Подругами они непременно бы стали, и мне скучать вдвойне не давали. Оптимистки, блин. На четвёртые сутки двери камеры открылись. К нам вошли сразу два полицая и несколько немецких солдат. Последние выстроились по обе стороны и наставили на нас автоматы. – Вставай бабьё! – заорал тюремщик. – На выход! Все! Заложницы загомонили, вскочив с пола. – Куда нас?! – Что происходит? – Я не пойду! Кричали женщины. – А ну цыц! – приказал полицай. – Кто сам не пойдёт, тут пристрелят! – и указал на квадратные рожи солдат. Да, с этими я была уже знакома. Эти точно пристрелят. Пошли все и уже не крича, а шепчась между собой. На улице стояло два грузовика. Нас разделили и запихали в кузова. Солдаты, собаки, полицаи. Всё это напомнило мне тридцатое декабря, когда гнали евреев в Оршу. Только пригнали не в Оршу, а в могилу. Сердце замерло. Что-то произойдёт. И это что-то очень страшное. Оно неизбежно. Не в наших силах изменить это. За нас уже решили нашу судьбу. Моя очередь ещё не подошла, когда я услышала голос матери. – Лиза! Я завертела головой по сторонам в поисках мамы. Она бежала от ворот ко мне. В её руках лукошко, прикрытое расшитым полотенцем. Ближе подбежать ко мне не дал солдат. Он стал стеной между нами, отпихнув мать. – Лиза, девочка моя! – кричала она. – Мама! – рвалась я к ней. Я не видела штандартенфюрера Клинге, но его голос остановил солдата. Он позволил нам попрощаться. Я никогда так не бежала к ней. Всё моё детство мы были словно чужие. И только несколько месяцев войны подарили мне мать, о которой я всегда мечтала. Я ворвалась в её объятья, и растворилась в них. Мама покрывала моё лицо поцелуями. Гладила мои волосы и плакала. Я утирала её слёзы ладонями. Как же мне было больно смотреть на слёзы матери. Это самая невыносимая мука, ощущать себя беспомощной. Я ничем не могла ей помочь. Я не могла остановить этот ужас. – Лизочка, куда вас? Девочка моя милая… – Я не знаю, мамочка. – Доченька, как же так. Я не пущу, – ревела мама. – Всё хорошо, мамочка. Всё будет хорошо, – пыталась успокоить её я, а сама уже глотала слёзы. – Ну как хорошо? Куда вас везут? – всё плакала она. И тут проходящий мимо полицай с довольной рожей ляпнул: – Куда? Куда? Расстреливать! Мама разжала лукошко, и оно упало на снег. Всё его содержимое выкатилось нам под ноги. Пирожки. Мои любимые пирожки с капустой. Их запах я почувствовала, как только мама подбежала ко мне. Теперь они валялись на снегу. Мать прижала сильнее меня и заорала: – Нет! Не отдам! Я сама не могла поверить в эту правду. До последнего верила в своё спасение. Но Рихарда не было. Один только Клинге. Так не доставайся же ты никому! Так получается, что ли? Гестаповец решил, хватит этих прощаний. Перед смертью, как говорится, не надышишься. Его приказ ударил, как плетью. – В грузовик её! Маму от меня отдирал полицай, а меня от матери здоровенный солдат. Штандартенфюрер стоял между нами и ухмылялся. Мама, вырвавшись, бросилась фашисту в ноги. – Нет, только не мою девочку, господин офицер! – молила она, обнимая его начищенные сапоги. – Она совсем молоденькая ещё! Жизни не видела. Меня забирайте, а её не трогайте… Вам всё равно кого стрелять! Мою жизнь возьмите! Но штандартенфюреру Клинге не нужна была жизнь увядающей женщины. Ему нужна была моя жизнь. И только моя… Меня тащили к грузовику, а я кричала матери: – Мама, не унижайся! Не смей, мамочка! Не позволяй этому мерзавцу упиваться нашим горем! Не смей! На «мерзавца» Клинге отреагировал. Он поднял глаза с убивающейся в его ногах женщины на меня. Что-то хотел сказать, но не успел. Его архаровец закинул меня, как полено в кузов, и сам залез следом. Услышав как заревел мотор, мать на коленях поползла за грузовиком. Она вытянула руки мне навстречу, только я уже не могла броситься в них. Немецкие солдаты сидели на моём пути. Один даже грозно посмотрел на меня. Я навсегда запомнила свою маму, стоящую на коленях. Её руки, сложенные крест-накрест и слёзы. Вокруг стояли солдаты. Их овчарки хватали пирожки с капустой и жадно глотали их. Грузовик увозил меня всё дальше и дальше, пока не скрылся за поворотом. Больше я свою мать не видела. Помнится, я говорила, что к своей матери я бы так не бежала, как к Есфирь Исааковне. Это было до войны. Я бежала бы к ней сломя голову. Бежала через все преграды, только бы почувствовать её руки на своих щеках. Только бы вновь увидеть её полные материнской любви глаза. Война забрала многих матерей. А мне она, пусть на несколько месяцев, подарила маму.