ГЛАВА 10. Гестапо

Через три дня после наших покапушек в портфеле Франца в Бурбине была диверсия. Взорвали два эшелона для фронта. Один с провизией и обмундированием, а другой с оружием. Ещё сильно разворотило рельсы. Быстро восстановить железные пути немцам не удавалось. В наказание за такую порчу германского имущества из близлежащих деревень похватали жителей. Фашисты брали в основном женщин и стариков. Объявив их заложниками, закрыли в камерах сенненского гестапо. Так фашисты хотели показать, кто теперь главный на болотах Беларуси. Ну и народ припугнуть, чтобы лишний раз думали, прежде чем помогать партизанам. Пришли и за мной. От Сенно до Бурбина пятнадцать километров. Не ближний свет, как говорится. Из горожан я стала единственной заложницей из-за этой диверсии. Никого больше не взяли. Полицаи, пришедшие за мной, были мне незнакомы. Нездешние. Один, самый здоровый и бородатый, видно, давно не видала его рожа бритвы, а разум трезвости. Полицай не просыхал от водки. Он вошёл в дом, чуть покачиваясь, и сразу заорал: – Лизка Зарецкая! Собирайся, тебя в гестапо ждут, не дождутся! Даша заплакала. Мама побледнела. Её глаза смотрели то на меня, то на полицаев. Прижимая ближе внучку, моя мама прошептала: – За что? Если честно, я тоже испытала страх. Но не за себя. Только увидев предателей в нашем дворе, я подумала, что это за Дашенькой. Моё имя изо рта этого мужика принесло облегчение. Не за малышкой. Слава богу, только за мной. Выйдя вперёд, я спросила: – Почему я должна с вами идти? – Ишь ты, глухая, что ли? – подал голос другой полицай. Всё это время он прятался за напарником горлопаном. – Может и глухая, – огрызнулась я на гостей по мою душу. Горластый наставил на меня дуло ружья и пробасил, ещё сильнее напугав Дашеньку: – А ну одевайся, а то так поволочём! Мама вскрикнула в ужасе. На её дочь и ружьё наставляют. Прижимая сильнее плачущую внучку, взмолилась: – Меня забирайте. Девочку мою не трогайте. В чём хотите повинюсь, только дочку не забирайте. По-видимому, этот здоровенный мужик – старший полицай. Переведя на мать с ребёнком ружьё, усмехнулся: – Так мы твою девку не трогаем. Нам Клинге её приказал до кучи к заложницам привести. Она нам и даром не надо. А второй, что помельче был, оскалился в противной ухмылке. Осматривал меня сверху вниз раздевающим взглядом. Оценил. Облизнулся, как довольный кот. – А я б не отказался от такой девахи. Его внимание вызвало у меня приступ дурноты. Страшненький парнишка с лицом, испещрённым угрями. Синяк под глазом не украшал его, а ещё больше уродовал. Представить это подобие мужчины рядом с собою не сможет без отвращения ни одна женщина. Вот и я не стала исключением. Мать заголосила и бросилась ко мне. Дашенька перешла на давящееся рыдание. Я взяла малышку к себе на руки. Гладя по шёлковым волосикам, шептала на ушко: – Ну тише. Тише, милая. Дяди не злые. Не плачь, – мой голос немного успокоил ребёнка. Вздрагивая, Даша обнимала мою шею. Её большие глазёнки таращились на этих «добрых» дядечек, но даже в детском взгляде не было доверия. Такая маленькая, ещё толком не говорит, а по глазам всё понятно без слов. Даша не верила в их доброту. Как же дети чувствуют людей. От их невинного взора не скроешь свою истинную сущность. Чёрную душу легко разглядеть в глазах даже ребёнку. А когда один из них улыбнулся, малышка отвернулась. Она спряталась от неискренней улыбки полицая в моих волосах. В дом влетела Милица, вставив руки в бока, как обычно, сходу закричала. – А ну, что здесь твориться?! Что надо вам, ироды?! Я сейчас Францу скажу! У него знакомые знаете какие?! Не позавидую вам потом! – пищала подружка. Полицаи глаза потупили. Разошедшаяся баба сначала их решительность поубавила. Тем более что Милица умеет одним криком вводить в ступор. Несколько раз я была свидетельницей их скандалов с Францем. Сожитель, немец, ничего не понимающий по-русски, щемился по всем углам от гневной любовницы. А если она ещё и посуду бить начинает, то всё «хавайся у бульбу». Кривиличка зашибёт. Последние месяцы беременности сделали её нервной. Я тоже, как и Франц, старалась не нарываться. – Нам приказали Зарецкую в гестапо доставить, – пробубнил старший полицай, медленно отрывая глаза от пола. На Милицу он так и не осмелился посмотреть. – Чево? Иди-ка ты отсюда. Скажешь, не нашёл Лизку. Выпятив грудь, моя подруга сделала пару шагов к бородатому полицаю. Тот отступил. А вот напарник его, наоборот, встал между ними. Страха у поганца перед женщиной не было. Такой и ударит, не подумает. – Ага, как же, разбежалась! Я ещё жить хочу. А не пойдёт, за ней солдаты придут. Так всех заберут, – кивнул в сторону матери, – и старую, – потом на нас с Дашей, – и малую. Им всё равно, кого в гестапо тащить. Уже побледнела я, представив Дашеньку в камере. Зачем малышке такие ужасы вновь переживать? Лучше я сама пойду в гестапо. Когда на пороге появились полицаи, я сразу поняла кто их прислал и зачем. Видно, штандартенфюрер Клинге ждал-ждал, что сама приду, и не дождался. Провожатых прислал. Породистый гестаповец частенько наведывался в Сенно. После этих визитов всегда кого-то вешали или расстреливали. Облавы на партизан он лично контролировал. Клинге боялись все: немцы, полицаи и простой люд. Холодный, решительный и непредсказуемый. После расправы под Козловкой мы встречались пару раз. Все эти встречи мне показались неслучайными. Он словно преследовал меня. Первый раз мы встретились возле кинотеатра. Я уходила домой, а он почему-то стоял у дверей и курил. Увидев меня, повеселел. Предлагал подвезти, мол, ночка тёмная, а я девушка красивая. Я ничего не ответила. Отвернулась и проигнорировала это предложение. Смешная попытка понравится после всего что было. Второй раз на площади. Его шофёр сигналил, а машина медленно ехала за мной. И это среди белого дня! Весь город видел! – Я сейчас. Только оденусь, – спокойно сказала я. Передав матери Дашу, пошла в жилую. Милица кинулась за мной. Хватая за руки, останавливала. – Ты что, сумасшедшая? Гони их! Я вас в отряд проведу. Пока эти сообразят. Вас уже и след простыл. Ищи ветра, как говорится, в поле, – уговаривала подруга. В отряд? Зачем? Даша с мамой в лесу не выживут. Да ещё зимой в землянках. А если облава, их там и закопают в этой земле. Не возьмут меня, кому-то придётся занять моё место. Я так не могла. Милица чувствовала вину передо мной. Она думала, что это наша с ней шпионская акция в портфеле Франца привела полицаев ко мне. – Ну, решила? – толкая меня в спину, спросила подруга. Это она про побег. Натягивая своё любимое платье, я ничего не отвечала. И так всё понятно. Раз одеваюсь, значит не побегу. Год прошёл, а платье, как влитое. Рассматривала я своё отражение в зеркале. Мне его сшили на заказ в ателье Витебска. Никите оно очень нравилось. Чёрное платьице и белый кружевной воротничок. Оно выгодно подчёркивало мои губы и глаза. Причёску я тоже сделала. По-быстрому высоко подняв волосы, уложила шпильками. Я подумала, если в гестапо заждались, то уж буду встречать свою судьбу во всеоружии. В моей ситуации во всей красе. Из застенок гестапо выходили только на виселицу или к стенке. Как говорится, умирать так с музыкой. Страшной замухрышкой я стоять у стенки не хотела. И сапоги на высоких каблуках вместо валенок. Не замёрзнут ножки. До бывшей школы, где теперь оплот пыток и унижения, недолго добираться. В завершение образа страшно красивой надела соболиную шубку. Тоже подарок Никиты. Смотрясь в зеркало, я вспомнила, как впервые примерила её. Мы с Никитой шли в театр. Тогда под шубку я надела туфельки с блестящими пряжками по моде. Как же я была счастлива в тот вечер. Вот сегодня надеваю его подарки и словно прощаюсь сама с собой. Почему-то на душе было неспокойно. Пробежав глазами с зеркала на подругу, я мысленно простилась и с ней. Милица поймала мой блуждающий взгляд. – Всё будет хорошо, – словно прочла она мои мысли. – Будет, – я обняла её. Стащив руки подруги, я вышла в переднюю к своему конвою. Мелкий полицай цокнул языком, глазея на меня. – О, наделась, как на вечеру! Я ничего не ответила. Не дожидаясь, когда меня вытолкают в спину, я пошла сама вперёд. Полицаи за мной. Мама передала Дашу соседке и вышла следом. Провожала меня. Дружок разрывался лаем. Бегая на цепи взад и вперёд, пытался прогнать чужих со двора. Я чуть замешкалась возле собаки. Хотела в последний раз посмотреть на пушистый комочек. Полицай чуть толкнул меня подгоняя. Хвостатый защитник, заметив посягательства на хозяйку, оскалился. Мелкий полицай замахал на Дружка ружьём дразня. Пёс стал кидаться на наглеца. Слюни потекли из пасти. Он словно озверел. Давился, но всё равно не оставлял попыток добраться до моих обидчиков. Это произошло в одно мгновение. Я услышала щелчок затвора. Уже оборачиваясь, меня оглушил выстрел и сразу же визг Дружка. Моё запоздавшее: – Нет! Крик матери. Довольное лицо мелкого полицая, опускавшего ружьё. Дружок ещё был жив. Вздрагивая и поскуливая, Дружочек смотрел на меня. Ложь, что собаки не плачут. Маленькие чёрные бусинки нашей собаки блестели на солнце от слёз. Снег под ним медленно окрашивался в красный цвет. Подбежав к нему, я опустилась на колени. Гладя по мордочке шептала: – Пушистик мой. Дружочек… Чёрные бусинки закрылись навсегда под моими ладонями. Слёзы, так просившиеся наружу, уступили место гневу. Я никогда не испытывала такого сильного чувства ненависти, как в тот день. Убивший нашего пса полицай, пробудил во мне эти чувства. Дружок не представлял никакой опасности. Он был на цепи. Ну полаял и затих, скройся мы за поворотом. Зачем было стрелять? Неоправданное жестокое убийство. Дружок защищал только свою хозяйку, исполняя свой долг. Не более. – Сволочь, собаку за что? – поднимая, полные злости глаза спросила я. Довольная прыщавая рожа полицая смотрела на меня сверху вниз. – А чтоб не рявкал. Надоел уже, – ухмылялся он. Полицай убил ради забавы. Им двигало желание лишний раз показать свою власть над нами. Все мы в его руках. Маленький ничтожный человечек, не представляющий собой ничего, самоутвердился, застрелив собаку на цепи. На большее геройство это ничтожество не способно. Ненависть переполнила меня. Смотря на убийцу исподлобья, я процедила сквозь зубы: – Говно ты, а не человек. От говна своего и погибнешь. Он замахнулся и ударил меня по лицу. А я вскочила и вцепилась ему ногтями в рожу. Полицай взревел. Оттолкнув на кровавый снег, наставил ружьё. Моя мама, стоявшая в стороне, подскочила к полицаю. Вцепилась в оружие. Хозяин положения выстрелил. Слава богу, второй выстрел никого не убил. Он толкнул мать ко мне. – Сейчас я вас всех на тот свет за псом отправлю! – закричал он и принялся копаться в кармане. Охладил его пыл напарник. Бородатый мужик дал подзатыльник мелкому, как нашкодившему мальчишку. – А ну, опусти ружьё, щенок! – прикрикнул он. – Ты слышал, что сказала эта ведьма? – почёсывая больное место, промямлил прыщавый. – Да мало ли что баба говорит. Это ж, баба, – и подойдя к нам с матерью, схватив меня за шиворот, одним рывком поднял на ноги. – А ты старая, сама встанешь, – это он матери. – На власть больше не кидайся. Это я добрый. Другой пристрелит. Мама поднималась и плакала. Отец ни разу её не толкнул. Не ударил. А тут какой-то мальчишка, годившийся ей в сыновья, так унизил. Это власть? Это порядок? Обнять маму на прощание мне не позволил старший полицай. Вытолкал за калитку и перед матерью её захлопнул. Милица вышла на порог, только как всё утихло. Правильно. Мало ли что творилось на улице. Она беременная и на руках ребёнок. Кривиличка кивнула, мол, прощай подружка, а я ей. Больше мы не встретились. Мелкий подхалим обогнал меня. Идя задом наперёд, пригрозил: – Я с тобой ещё поквитаюсь. – Не доживёшь, – огрызнулась я. – А ты, змеюка! – опять замахнулся он, но уже прикладом. – Ну, заткнитесь оба! – гаркнул бородатый полицай. – А ты, – это он напарнику, – забыл, что Клинге сказал? Он тебе сам напомнит, когда на девку глянет. Я замолчала, но не от страха. По ним я уже поняла: в гестапо меня ждут живой и невредимой. Так что могу хоть на голове ходить. Ничего эти холуи мне не сделают. Единственное, что они смогли себе позволить, это мать толкнуть, собаку застрелить и меня слегка ударить. Вот и всё их своеволие. За меня Породистый гестаповец им ушки надерёт. Ох, как же я обрадовалась. Кого-то ждали камеры гестапо, а меня сам штандартенфюрер Клинге. Это же, какой чести я удостоилась. Я шла гордо по дороге. В этот раз мне это удавалось. Мои ножки обуты в сапоги, а не в большие валенки. Даже соседи вылезли во дворы. Надо же посмотреть, как Лизку Зарецкую забирают в гестапо. Такое событие! При советах чёрный ворон не приехал, так при немцах полицаи пришли. С прыщавым полицаем я как в воду глядела. Поквитаться со мной он так и не смог. Через два дня умер от кровавого поноса. Сушняк его мучил после весёлого застолья. Выпил утром тухлой водицы. Спьяну не разобрал, что пьёт. Вот и не стало ещё одного недочеловека. Не знаю, кто о нём печалился. Я точно не грустила. Сколько бы людей погубил, останься он жив. Во двор бывшей школы я входила гордая. На меня смотрели, открыв рты, немецкие солдаты с полицаями. Их глаза следили за каждым моим шагом. Я сама шла в гестапо. Меня не волокли. Не толкали в спину. Я не плакала. Я шла так, как—будто не по завеянной снегом дороге иду, а по дворцу. Смотрите, снизошла до вас смертных. – Иди. Иди. Там тебе красоту-то подкрасят. Поспрошают с пристрастием, что и как, – послышалось из-за спины, когда уже шли по двору. – Пытают дур, а я сама всё расскажу! – громко и истерично засмеялась я. Мой энтузиазм немного приутих. На ступеньках курил штандартенфюрер Клинге. Он затянулся ещё пару раз и, не докурив, выбросил сигарету. Заложил руки за спину и важной походкой не спеша направился мне навстречу. На его красивом лице красовалась хитренькая ухмылка. В глазах по-прежнему никаких эмоций. Холод. Если бы не это подобие дружелюбной улыбки, я бы вряд ли поняла, как он мне рад. А Породистый гестаповец был рад. Это точно. Я избегала его и вот времени пообщаться со мной теперь предостаточно. Даже тет-а-тет. Допросная в бывшей школе организована. И судя по довольным рожам моих провожатых на высшем уровне. Штандартенфюрер Клинге скалою стал на моём пути. Мне всегда было тяжело смотреть ему в глаза. Не знаю почему, но рядом с ним страх приобретал реальные черты. Его черты. Я старалась скрывать истинные чувства к опасному поклоннику. Скрывать свой страх за улыбкой или безразличием. Всё зависело от обстоятельств наших встреч. Но с каждой встречей я понимала, он ощущает мой страх, как хищник. Я ещё только поднимала глаза, а моё обоняние уловило лёгкий приятный аромат одеколона. На морозе этот запах стал особенно интригующим. О, ещё и гладко выбрит. Ждал фашист. Жаль, что глаза не удивили. Они синими льдинами смотрели на меня. – Вы, кажется, говорили, что вам нравятся женщины приходящие сами, – пряча снова страх под маской сарказма, напомнила я ему. – Нравятся, но иногда можно сделать исключение, – говорил он, вынимая платок и поднося к моим губам. – Платок с моим вензелем. Ого, нотки шутливости в голосе палача. Ну почему мы всегда встречаемся вот так?! То спасает, то платки суёт! – Уже и не спрашиваете, нужен ли он мне. – Ты откажешься, – не отводя взгляда, сказал гестаповец. – Да, откажусь! – подтвердила я его догадку. – Поэтому и не спрашиваю, – приложив край нежной материи к уголку моего рта, сказал заботливый ухажёр. Я отвернулась. Шёлковый платок вскользь пробежал по моим губам. Не хватало ещё, чтобы нацист снова прикасался ко мне. Хотя, это было приятно. Так много внимания и всё для меня. Видно, моя наигранная брезгливость привела нациста в бешенство. Я проигнорировала его помощь. Вот обидно-то как стало Клинге. Настроение ухудшилось. Улыбка сползла змеёю с некогда довольно лица. А чего он хотел?! Увижу платочек и растаю. Нет! Не сахарная, не растаю. Как я могла ответить на его ухаживания? Для меня он был врагом. Пусть и таким красивым, но всё же врагом. Надо было на ком-то сорваться. И штандартенфюрер Клинге выместил гнев на полицаях. – Я приказал привести её, а не избивать! – громко с раздражением произнёс он. Они заскрипели снегом, переминаясь с ноги на ногу. Ответить не спешили. Думали, наверное, как лучше соврать. Утереть губу поклоннику не дали, так он опустил взгляд ниже. Его глаза сузились в попытке рассмотреть мои руки. Нахмурив лоб, штандартенфюрер уже растерянно спросил – Кровь? Чья? Надо же заботливый какой. Он тут знаки внимания пытается мне оказать, а его холуи всё испортили, убив кого-то из близких мне людей. И на что ухажёру надеяться после такого? Видимо, такое своеволие полицаев в его планы не входило. – Дружка, – ответила я, всё ещё смотря в другую сторону. – Это что за друг?! Ревность… Я не ослышалась, в его голосе отчётливо прозвучала ревность. Лицо и глаза по-прежнему не выражали ни одной эмоции, а голос сдал с потрохами. Я вспомнила Никиту. Он так же ревновал с каменным лицом, а в душе ураган. Как похожи бывают мужчины. Клинге не понял разницы. «Дружок» кличка и «друг» статус в отношениях. Видимо, русским языком он не владел в совершенстве, как я немецким. И мне резал слух этот ужасный акцент. Мы были не настолько близки, чтобы он имел право меня ревновать. Несколько слов. Вот и весь разговор. Платочек и рука помощи. Вот и всё общение. Минуты, проведённые рядом с ним, мне были неприятны. Я не считала себя обязанной Породистому гестаповцу за моё двукратное спасение от его же подчинённых. Он, вообще, мой враг. Он палач! Я не должна кокетничать с ним. Я могла быть более уступчивой ему. Могла, но не обязана. Штандартенфюрер Клинге, как и Коршунов в нашу первую встречу, внушал мне одно опасение и страх. Время изменило мои чувства к Гришке. Но он был свой! А этот чужой… – Собаку застрелили, герр офицер! – оправдался в постройке смирно прыщавый. – Кидалась. Бешеная была псина, – подтвердил слова напарника бородатый, только не так уверенно. Отгрести от начальства сегодня им придётся. Так хоть собаку не припомнят. Надеялся, наверное, старший полицай. А мне захотелось заплакать. Бешеный. Наш Дружочек был самым добрым и преданным псом. Кто здесь бешеный, так это полицаи. Вспомнив чёрненькие глазки умирающего пушистика, я резко повернулась. – Ты бешеный, а этот ещё и зверюга мелкая! – закричала я, уставившись на полицаев. Они отступили, смотря на меня, как на сумасшедшую. Я восторжествовала от своей маленькой победы. Меня испугались немецкие прислужники. Но потом я поняла кого они в действительности боятся. За мной стоял Клинге. Он был недоволен не полицаями, а уже мной. Гестаповец здесь царь и бог и право ругать только у него. К тому же, никто никогда при нём не повышал голос. Ну а повернуться спиной к такому великому господину это самое страшное преступление для его самолюбия. Проще говоря, я нарушила все табу его реальности и кара не заставила себя ждать. – Елизавета Зарецкая! – в его голосе уже металл. Внутри меня всё похолодело, но я всё рано не повернулась к нему. Нервно сглотнув слюну, продолжала стоять спиной. Сердце заколотилось в груди, когда на мои плечи легли его руки. Он сам развернул меня к себе лицом. Ого, а глазки-то уже не холодные! Только от этого мне не лучше. В синих очах гестаповца злость. – Я разговариваю с тобой и хочу видеть твоё лицо! – выразил недовольство немец. Мне бы прикусить язык и в смирении пялиться в снег. Но нет! Я же, ох, какая смелая. Глупая… Я решилась показать ему зубки. А почему бы нет? Имею право знать, почему и зачем меня притащили сюда? Это в Бурбине взорвали, а Сенно тут причём? Я вскинула подбородок. Стараясь не выказывать страха, смотрела на фашиста. – А я не хочу видеть твоё лицо! – высокомерно выпалила я. – Я ничего не сделала, чтобы лицезреть тебя ещё раз в своей жизни. Ты словно преследуешь меня. Сама не пришла, так за мной прислал провожатых. Твои батраки ударили меня! Толкнули мою мать! Убили мою собаку! Приволокли в гестапо! Я хочу знать за что и почему?! Полицаи попятились. Я не видела этого, а услышала по хрусту снега. Ретировались на приличное расстояние. Запах перегара от их ртов больше не витал в воздухе вблизи меня. С лица штандартенфюрера Клинге слетела маска превосходства. Желваки нервно ходили на его щеках. Задела. Я его очень-очень задела и, похоже, за живое. А живое у такого сверхарийца только авторитет. И этот авторитет до меня здесь был незыблемым. Гестаповец выпрямился и, глубоко дыша, посмотрел на меня. Вот выдержка. Никита на разговоры в таком тоне реагировал почти так же. Молчал и нервно играл мышцами челюсти. Правда, когда я позволяла себе кричать на любовника, посторонних не было. А тут не только посторонние, но и подчинённые. «Боже, я его боюсь и сама же нарываюсь», – молнией пронеслось в голове. Мне захотелось закрыть глазки и не смотреть на Клинге. Но, нет, я смотрела в синие налитые гневом глаза. И тут, Породистый гестаповец совершенно неожиданно для меня, сунул в мою ладонь платок. Отступил на шаг в сторону и спокойно приказал полицаям: – В камеру её! – а мне тем же тоном, – Боюсь, ты меня ещё увидишь. – А я и не сомневаюсь, штандартенфюрер Клинге, – уже не так вызывающе произнесла я. В момент, когда я проходила мимо Клинге, во двор бывшей школы въехала машина. Дверца её щёлкнула, и захрустел снег. – Отто, в какое болото тебя занесло? Чуть нашёл! – раздался весёлый голос. Я не видела ещё этого человека, но его голос заставил меня остановиться. Словно сама судьба связала мне ноги невидимыми путами. Мягкий, чуть гортанный голос действовал на меня гипнотически. Мужчина с таким голосом не может быть без души. От каждого его слова меня с головой накрывало волной жара. Наверное, тогда я поняла: мои ожидания были не напрасны. Секунды. Наша встреча в тот день длилась несколько секунд. Я обернулась именно в то самое мгновение, когда он смотрел на меня. Наши взгляды зацепились друг за друга… И весь мир потух. Были только мы. Офицер стоял возле машины и смотрел сквозь приближающего к нему Клинге. Он испытал те же чувства. Гестаповец обнимал друга, а друг улетал со мной в другую реальность. Полицай пихал меня в спину. Я не ощущала этих пинков. Я была с незнакомцем в его глазах. Мгновения решили всю нашу судьбу. Подумать только, опоздай я на минуту, и мы разминулись бы навсегда. Или он приехал бы раньше и никогда бы не встретил меня. Я не знала его имени. На нём была форма нацистского офицера. Он был другом штандартенфюрера Клинге. Он мой враг! Его страна вероломно напала на мою. А я стояла, как вкопанная, и тонула в ярко-голубых глазах незнакомого чужого офицера. – Я ждал тебя раньше, Рихард! – донеслось до меня, когда полицай, убивший Дружка, больно ударил в спину. – Заблудился по дороге, – отвечал уже знакомый мне офицер. Его имя я расслышала. Рихард. Друг Клинге не сводил своих небесных глаз с меня. Жаль, мне пришлось опустить свои. Полицаи толкали меня уже в двери гестапо. Дверь захлопнулась и полумрак когда-то школьных коридоров поглотил меня. Захотелось закричать во всё горло, но не от страха перед этой темнотой и неизвестностью. Я испугалась, что больше не увижу этого немецкого офицера. Мужчину, заставившего одним только взглядом испытать все оттенки чувств. Настолько сильным было моё впечатление о нём. Я не влюбилась. Чтобы влюбиться одного мгновения недостаточно. Я захотела узнать его поближе. Услышать ещё раз этот гипнотический голос. Увидеть глаза цвета неба. Меня, словно магнитом, потянуло к незнакомцу Рихарду. Меня тянуло, а между нами стены, полицаи и Клинге. Ах, как же я не хотела сидеть взаперти по прихоти штандартенфюрера гестапо. Вот именно сейчас мне захотелось жить, а меня в клетку. Посиди подумай! Так, что ли? Меня грубо втолкнули в камеру. Лязг засова за моей спиной разлетелся эхом по камере. Странно. В маленьком квадратном помещении и яблоку негде было упасть. Женщины сидели на полу, друг к другу прижавшись. Где-то около тридцати, а, может, и больше. Запашок был ещё тот. Только втянув воздух камеры в себя, я вспомнила гетто. Там так же воняло. Немытыми телами, потом, экскрементами. Ведро в углу возле дверей в глаза сразу не бросалось, но его амбре, как кувалдой, било по обонянию. Давненько не выносилось это ведёрко. Скоро через края польётся такой импровизированный общий туалет без окон и дверей. Кого, вообще, стесняться? Все здесь бабы. Так думали, наверное, наши тюремщики. Я поморщила носик, а представив себя на этом ведре среди толпы чужих тёток, мне чуть не стало дурно. Я так не могла. Прижав ко рту ладонь, я сделала пару шагов от отхожего места. Через заколоченные окна свет проникал сквозь щели. Этих тонких лучей не хватало, чтобы осветить всю камеру, когда-то бывшую классом. Переступая осторожно через ноги-преграды, я старалась не наступить, как мне показалось, на спящих женщин. Не преодолев и полпути до облюбованного мной дальнего угла камеры, меня остановила старая Сморыгина. Мать Стёпки выросла передо мной, как из преисподней. Сначала уставилась на меня, не веря собственным глазам. Потом, поняв, что я не иллюзия, сощурила злые глазища и воскликнула: – О батюшки, Боже! Кого к нам нелёгкая принесла?! Сама Лизка Зарецкая! Из её рта воняло не лучше, чем из отхожего ведра. Я сильнее прижала руку к лицу. – Ага! Точно Лизка! – это уже тётка Тихицкого подала голос откуда-то из темноты. – Что же перед немцами ноги не раздвинула? Поди, и не сидела бы здесь с нами! – с издёвкой в голосе прокричала родственница Феди. Нашу семью она винила в аресте своего племянника. – Надо будет и раздвину, – огрызнулась я в темноту, – и тебя в известность не поставлю. Теперь уже загомонили все бабы в камере. Закопошились вставая. – Ах ты, потаскуха! – Гулящая! – Разлучница проклятая! – Ведьма! Кричали они. Я отступила к дверям. Вжалась в их деревянные доски. Больше бежать было некуда. Я одна, а баб недовольных мной три десятка. Что я им сделала? Ни одной из них я дорожку не перебегала. С мужиками их не крутила. С Гришкой слюбилась, так это муж моей сестры был. Она на меня не в обиде. Сама другого любила. А эти-то чего всполошились?! Сморыгина, моя несостоявшаяся свекровь, подначивала толпу. Приблизившись ко мне, закричала: – А давайте её в дерьмо макнём, чтоб немцам неповадно было! Чтоб на подстилку эту комиссарскую не позарились! Представив, как меня головой тыкают в ведро, я готова была заорать во всю горло. Звать на помощь ненавистных мне полицаев и Породистого гестаповца. Ну что за бабы! Половины из них я никогда не видела. Не из Сенно, а с таким энтузиазмом поддержали глубоко верующую Сморыгину. Я закрыла глаза, чтобы не видеть их морд, перекошенных яростью. Ещё секунды и меня утопят в экскрементах. Я приготовилась к самой отвратительной экзекуции придуманной толпой, но помощь пришла неожиданно. Из той же толпы между мной и Сморыгиной выросла стена. Женщина высокая и статная, про таких ещё говорят, настоящая русская баба, расправив плечи и выпятив грудь прямо мамаше Стёпки в лицо. Моя спасительница перекинула через плечо тяжёлую длинную косу, окинув всех высокомерным взглядом, заявила: – А я жена комиссара! И мой муж давил и будет давить врагов народа. А ещё, как узнает, что меня расстреляли, так фашисты от него одного побегут до Берлина. Так побегут, что спотыкаться будут об каждую кочку нашей земли. Вот она, истинная русская красота! С неё писали стихи: «коня на скаку остановит. В горящую избу войдёт…». Красивая. Розовощёкая. Толстая русая коса до пояса. Любой мужчина рядом с ней будет не доминантным самцом, а равным партнёром. Ты попробуй поперёк сказать и узнаешь, кто в доме хозяин. Она или мыши. Стоя за её спиной, я чувствовала себя защищённой. Защищённой не хуже, чем за спинами моих мужчин. С такой защитницей ничего не страшно. Мелкие шавки поникли. Поджав хвосты, попятились, разбежались по местам и прикусили языки. С такой богатыршей даже толпой спорить не хотелось. Видно, ещё до меня она поставила всех баба на место. Моя защитница повернулась ко мне. – Меня Глашей зовут, – улыбаясь чистой улыбкой, назвалась она. – Ну а моё имя ты уже знаешь, – прошептала я. Я ещё не отошла от шока. Если бы не Глаша, быть бы моей голове в ведре. Аж передёргивало от представлений моей участи. – Пошли, рядом сядешь. Она взяла меня за руку и потянула как раз в то место, что я облюбовала. Усевшись на холодный пол, я поджала под себя ноги. Так было теплее. Глашка запахнула телогрейку. Видно, её не ждали, пока соберётся. Выволокли в чём была. – А чё только любовница? – бесцеремонно спросила она. Ну что же, на это Глашка имела право. Всё-таки отстояла мою честь. – Женат был, – ответила я. – Так и мой был, – засмеялась Глаша. – Они же слабые. Нерешительные. Я ему сразу сказала: «Выбирай. Я или твоя малахольная? Делить тебя ни с кем не собираюсь. Либо мой, либо проваливай, скатертью дорога». И дверями перед носом ляп. Так через неделю с вещами прибежал. Как прибежал, так уже двадцать лет душа в душу живём. Детишек у нас двое. Доченьке семнадцать. Сыночку десять. У моих на Вологодчине в деревне кровиночки наши. – А что здесь делаешь? Дети там, а ты в Беларуси? – спросила я, не понимая как её в такую даль занесло. Моя новая знакомая повернулась и подсела ещё ближе ко мне. – Так теплее будет, – пояснила свою близость она. – К мужу я приехала. Он на границе служил. У него аккурат день рождения двадцать второго июня. Так я думала сюрприз ему сделать. Сделала, – вздохнула она. – Приехала за день до войны. Мой так обрадовался. По домашним харчам соскучился, любимый. Пока Петруша на службе был, я всего наготовила. Мужика сначала накормить надо, а потом и на ласку напрашиваться. Ох, а утром уже война, – Глашка стёрла слезинку. – Он у меня строгий. Меня с беженцами отправил, а сам с солдатиками остался. «Домой уезжай, – говорит, – к детям. Не женское это дело воевать». Я смогла только до Бурбина добраться. Дальше уже фронт был. Так к старой бабке в деревню прибилась. По хозяйству помогала и Петрушу ждала. Чует моё сердечко, жив любимый. Прижав ладонь к сердцу, спросила: – Хочешь Петрушу покажу? Ещё бы! Я очень хотела посмотреть, что за богатырь такую женщину покорил. Она достала из-за пазухи фотокарточку и протянула мне. В полумраке я всё же смогла рассмотреть её мужа и невольно улыбнулась. Надо же, как бывает. С такой видной женщиной и такой щупленький мужичок. В два раза ниже и в три раза худее её. – Ты не смейся, – сказала она, заметив улыбку. – Его знаешь как в части боялись! Как крикнет командным голосом, так солдатики в щели готовы забиться. Во какой мой Петруша! – А ты? – отдавая фотографию, спросила я. Представив, как этот маленький мужичок бегает по части и орёт, ещё больше расплылась в улыбке. Она не обиделась. Отвечала со смехом. – Мне ль его боятся? Я в гневе страшная. Наш громкий смех чуть ли не эхом разнёсся по камере. Все арестантки исподлобья посмотрели на нас. Стоим между смертью и жизнью. Тут плакать надо, а мы хохочем. Хохочем, так не расстреляли же ещё! Пока живём. Вот и радуемся. Глашка обняла меня за плечи. – Эх, мне б милого хоть на минуточку увидеть, – с тоской призналась она. – Увидишь ещё. Мы только заложницы. Продержат и выпустят, – подбадривала я новую подругу. – Это ты заложница, а я смертница. Расстреляют меня скоро. Или повесят в назидание другим, – она говорила спокойно, словно смирились с неизбежностью. В голосе ни одной эмоции. Только в её глазах я рассмотрела страх. – За что? – не веря, спросила я. – За что? Да не за что? – и опять рассмеялась. – Я полы мыла. Полицай тихонько зашёл и меня за задницу хвать! Я как развернулась. Легонько его так толкнула. Этот полетел, да в угол к образам бабкиным. Самая увесистая икона сорвалась и ему уголком по темечку «Тук!». Черепушку – то и пробила. Глаша рассказывала о своём подвиге с воодушевлением, а я сомневалась, что она с такими данными его легонько толкнула. Но всё равно, молодец. Полицай получил по заслугам. – А ты причём? Это же икона его кокнула, – поддержала я подруженьку. – Во, и я им так сказала. Я не виновата. Это ваш бог его и призвал на суд небесный. Я-то причём? А староста мне орал: «Каб не ты, так жив он был!». Этот полицай ему племянником приходился. Меня и забрали. Ну правда, не икону же им вешать? Она и так висит! – Глаша похлопала меня по плечу, – Ты чё пригорюнилась, Лизок? Я ж весёлая и ты не смей скучать. Не жалей меня, не надо. – Тебе не страшно? – прижимаясь к ней, спросила я. – Страшно Лиза. Дураку только умирать не страшно. Дело не в том, что я умру. А в том, как это я приму. Волоком орущую меня к стене потащат или сама пойду. Пусть они боятся. Если у нас женщины так бесстрашны, то мужики какие? Она обняла меня, поцеловав, как дочку в лоб. Я ей и годилась в дочки. – Давай поспим. Устала я от безделья, – уткнувшись мне в шубу, предложила Глаша. Я не стала отказываться. Всё-таки где ещё выспишься, как не в тюремной камере. Дел-то никаких нет. Жди своей участи. Вот и все дела. Как же я замёрзла в камере. Людей было не продохнуть. Воздуха не хватало, но дыхание трёх десятков не грело кирпичных стен. Поджимая ноги под себя, я тысячу раз пожалела, что не натянула валенки. Разоделась, мать твою! Для кого и зачем? Господин Клинге заточил в холодную камеру, да ещё с недругами. После ночи в этом зловонном местечке я сама буду источать запах затхлости и экскрементов. Моя шубка уже впитала смесь местных ароматов. Я и несколько раз чихнула, не то простывала, не то от «приятного» воздуха. Ночью не удалось поспать. Когда мне казалось, что вот-вот мозги отъезжают в небытие, то обязательно кто-то будил. Совсем молоденькая девушка плакала в метре от нас. Её всхлипывания даже начали меня раздражать. Ну что ныть? Слёзы горю не помогут и ничего не решат. Мой гнев сменился на милость, когда рассмотрела её получше. Школьница. Лет пятнадцать – шестнадцать не больше. Одна, без родителей, среди злых тёток. Да ещё и в гестапо. Тут не только плакать будешь, голову себе расшибёшь о стену. К её слезам я привыкла, а вот к молитвам старой Сморыгиной нет. Эта верующая уже и последователей нашла. Возле бдящей псалмы мамаши Стёпки сидела кучка баб. Они, сложив руки, повторяли за ней хвалу богу. Я не против религиозных людей. Даже за заветы Христа. Но на моём пути встречалось больше лицемеров, прикрывающихся библией, а не действительно верующих в святое писание. Христос призывал возлюбить ближнего, как самого себя, прощать своих врагов, подставить другую щёку. Сморыгина – противоположность христианина. Милосердия в этой злопамятной бабе не было ни капли. И сыночка вырастила ничтожеством, а не мужчиной. Хотелось с ней поспорить, но не стала, а то её приход мне рот быстро бы заткнул. С фанатичными глазами показали бы мне другую сторону всё прощающей религии. Да и чувство самосохранения никто не отменял. Крепко спала в этом смердящем холодильнике только одна женщина. Развалившись на полу, укрылась фуфайкой и храпела на всю ивановскую. Эта соня-ховноня мне была незнакома. Не сененнская дамочка. Глаша сказала, что эту женщину приволокли утром, пьяную толкнули в камеру и быстренько закрыли двери. Одна заложница признала в ней Агафью из соседней деревни. Оказывается, Агафья буйная, как выпьет. Мужа гоняла, так он в лес к партизанам подался и не из патриотических стремлений, а от жены—тирана. А за что в гестапо забрали, пока никто не знал. Женщины, у нас хорошее воображение. Особенно, если дело касается сплетен и домыслов. Большая часть затворниц гестапо сошлась на том, что буянка кого-то из немцев погоняла. Вот так и наступило моё утро под плач, бдение псалмов и храп. Дверь камеры отворилась и охранявший нас полицай громко крикнул: – Зарецкая! – Я здесь! – отозвалась я, чуть поднимаясь на онемевшие ноги. – Тебя штандартенфюрер Клинге приказал привести! Распахнув настежь дверь, полицай наставил на женщин автомат. Чтобы не кинулись бежать, наверное. Они бы и не побежали. От страха женщины попрятали лица и только, когда услышали моё имя, повеселели. Не их будут пытать, а Лизку Зарецкую. Я выходила из камеры с улыбкой, а Сморыгиной даже подмигнула. – Помолишься за меня, тётка Антонина? – ну совсем обнаглела я. – Помолюсь что б рогатый быстрей тебя прибрал, язычница, – ответила мне смиренная христианка. Клинге, может и скотина, но меня пытать не будет. В этом я почему-то была уверена.