ГЛАВА 9. Связная

В феврале сорок второго положение на фронтах было тяжёлым. Тяжёлым для наших солдат. Оккупанты и коллаборационисты кричали на каждом шагу, что ещё немного и Москву возьмут. Но мы-то точно знали, врут! Будь у них всё так хорошо, на фронт не шли бы неиссякаемые эшелоны с провизией, зимней одеждой, оружием и солдатами. Гитлер надеялся на свой любимый блицкриг. Только молниеносно Россию захватить не получилось. Армия забуксовала сначала из-за отчаянного сопротивления, а осенью плохие дороги и распутица притормозили продвижение. Ну а морозы добивали не по сезону одетых солдат в окопах. Фашисты мёрли от рекордно низких непривычных температур быстрее, чем пуля настигала их. В Европе зима помягче. Экономика Германии начала делать первые шаги в пропасть кризиса. Фронт требовал помимо оружия и продовольствия ещё и новое обмундирование. Форма должна была соответствовать зимним условиям России, а это лишние затраты. Где-то надо было урезать финансирование. Значит, кто-то не доест или не доспит. А Германия не Советы. Это мы будем работать на одном энтузиазме, жуя, не отходя от станка. И этими крохами мы будем сыты. Немцы так работать не будут. Там капитализм, как-никак. За всё надо платить! Концентрационные лагеря рабочей силой хоть и обеспечивали, но все мы знаем: хороших результатов кнутом и голодом добиться невозможно. Война, как дорогая женщина. Чем шире раскрываешь перед ней кошелёк, тем больше возрастают её потребности. Война требовала подпитки из эшелонов. Армия ничто без снабжения. Отруби нити этой подпитки и всё… Фашисты потеряют свою мощь и начнут отступать. Наши партизаны это понимали. Диверсии на станциях и железнодорожных узлах проводились регулярно. Но чтобы точнее и масштабней ударить, нужна информация. Эти так необходимые знания добывались простыми людьми. В основном детьми. Сироты ошивались поблизости вокзалов, подмечая всё, что там происходит. Это потом беспризорников немцы стали отлавливать, распихивая по детским домам и лагерям. И самая лучшая форма шпионажа, использовавшаяся ещё с незапамятных времён – постель плюс женщина. Что только не болтают в нежных порывах мужчины… Меня в гости позвала Милица. Ничего странного я в этом не усмотрела. И так много времени проводили вместе. Особенно, когда в кинотеатре показывали кино. Я оставляла два билета на самые незаметные места. Милица смотрела, как заворожённая, а я шёпотом переводила ей с немецкого. Кривиличка очень любила фильмы, говоря: «Красота, она везде красота». И посиделки мы устраивали часто, когда её Франца не было дома. Так что это приглашение было обычным, как и все до этого. Когда я пришла, подруга уже кружилась возле стола. Не на стол накрывала, а складывала нижнее бельё Франца. – Это ты его выгоняешь? – пошутила я. – Не. Это я его в баню собираю. Любит он баньку русскую и меня в баньке, – без смущения поведала мне подруга свой интим. – А меня что, до кучи позвала? – опять пошутила я. Настроение было хорошее. Даша сказала первое слово «баба» на мать. Милица вставила руки в бока, изображая гнев. – Ах, негодница, мужика моего захотела! Да он на тебе синяков о кости набьёт! Мы обе засмеялись. Её Франц мне и даром не нужен. Милица часто называла меня костлявой. Я была на неё за это не в обиде. До аппетитных форм Кривилички мне себя никогда не раскормить. – Чем помочь? – спросила, садясь за стол я. Она бросила собирать бельё и села рядом. – Выручай, подруженька. Я по-ихнему и слова не знаю. Ну, пару, что Франц научил. Читать, вообще, не умею, – придвинувшись ближе, зашептала. – Тут Франц придёт. Надо пока я с ним в баньке парюсь, бумажки в портфеле глянуть. Глянуть, да на листик скопировать. Ясно? Наверное, мои глаза походили тогда на совиные. Такие же большие. Подруга предлагала мне в личных вещах любовника порыться. – Что? – не веря собственным ушам, переспросила я. – Что? Что? – повторила за мной, как попугай она. Даже скривилась передразнивая. – Копии накладных мне нужны. Я долго по-ихнему переписываю. А тут времени в обрез. Минут двадцать – тридцать. Франц хоть и любит баньку, но не выдерживает нашего жара. Один там, вообще, не больше десяти минут моется. Не успею. На тебя надежда, Лизка. Успеешь? Я смотрела на бегающие глаза коварной возлюбленной немца и до меня медленно, но доходило. Она и раньше копалась в его вещах. Вот она какая Кривиличкина любовь… А со стороны будто, и вправду, по нему сохла. Так уж она опекала его заботой женской. – Зачем тебе это? – спросила я. – Так это не мне надо, а батьке твоему, – гордо призналась Милица о связи с партизанами. Я согласилась. А как отказать, когда отцу помощь понадобилась. Да ещё в таком опасном деле. Подруга приготовила бумагу и ручку. Спрятала меня в кладовую. Когда пришёл Франц, Милица без труда затащила любовника в баньку. Какой мужик откажется с такой красавицей попариться? А Франц, по словам, что до меня доносились, так радовался. Называл Милицу самой лучшей женщиной. Так угадывать желания никто не умеет. Банька перед дорогой. Это же, вообще, сказка. Да ещё и с ней. Пока подруга веником хлестала немца, я копошилась в его портфеле. Да, Франц был ещё тот педант. Его страсть к порядку мне была на руку. Все бумаги и накладные ровнёхонько лежали в папочке. Рассортированные по датам, времени, номерам составов и грузу. Любо-дорого было читать. Три накладные меня очень заинтересовали. Если во всех написано, какой груз и сколько, то в этих цифры и буквы. Походило на шифр. И подпись с печатью не Франца. Скопировав всё, я сложила так же аккуратно бумажки в портфель. Я не спеша уходила от Милицы. У меня ещё оставалось минут десять. Куда спешить? Погладив лениво виляющую хвостом Белку, я пошла домой. Наутро за бумажками пришла Кривиличка. – Ну, давай сюда бумажки! – с порога потребовала она, протянув руку. Я вытолкала её в сени. Не хотела, чтобы мать узнала о нашем предприятии по шпионажу. – Ты что орёшь! – возмутилась я. – Мать услышит. – И что? – не понимая моего опасения, спросила подруга. – Как что?! Не хочу её волновать. Итак изводится. По ночам не спит. А узнает, что мы у немца в портфеле шарились, так за сердце схватится. Милица покачала головой, согласившись. Тётку Настю ей не хотелось расстраивать. Я вытянула из кармана сложенные пополам листки и отдала подруге. Та, распахнув пальто, принялась пихать их в женский тайник всех времён и народов. В тайник Милицы сейф бы влез. Подумала я, глядя, как в ложбинке между грудей исчезает немаленькая такая кипа бумаг. Но вслух этого я не сказала. Зачем лишний раз поднимать высокую самооценку подруги, и так хороша. Запихав бумаги, Милица ойкнула и схватилась за живот. – Что случилось? Тебе плохо? – подскочила я к ней. – Толкается, как сильно! – улыбалась Кривиличка. Она выпрямилась, но руки с живота не убрала. Мои глаза упали на живот подруги. Я прижала ладонь ко рту чуть не пища от радости. Так вот почему она так расползлась в талии! А всё спихивала на зимнюю одежду. Как-никак приходиться на себя много надевать, чтобы не замёрзнуть. Да и Милица не худышкой была. – Сколько уже? – спрашивала я, не сводя глаз. – Да месяцев пять, – похвасталась она. Пять месяцев! Это когда мы в гетто ходили, она там с Шестюком уже беременная была. Моя радость сменилась ужасом. А если бы что, то ребёночка скинула. – С тем полицаем, зачем тогда? Ты же ему могла навредить, – журила я подругу. – Ах, глупости! – махнула она рукой. – Пока он у меня под сердцем, ничегошеньки моему мальчонку не грозит. – А может, это девочка, – уже повеселела я. – Дурында ты, Лизка! Баба знает, кого носит. Девчонку или парнишку. А это мальчик. Сынишка мой, – гладила подружка свой живот. Я позавидовала белой завистью Милице. Это какое же счастье, растить в себе жизнь. Надежду на будущее. Мне захотелось прикоснуться к этому пока ещё малюсенькому человечку внутри её. Почувствовать то, что чувствует Милица. Разделить её радость. – Можно? – я неуверенно спросила, протягивая к её животу руку. Аня никогда не позволяла прикоснуться к себе, когда носила деток. Она старалась отворачивать живот от моих рук. Будто не беременная, а больная какой-то срамной болезнью. Я боялась, что и Милица не позволит прикоснуться к её малышу. Но подружка обрадовалась моим порывам. Она в отличии от моей сестры хотела кричать на весь мир: «Я – беременна!». Только кричать нельзя. Тут же люди осудят! Не в браке и от фашиста. Бедный малыш. Ещё не родился, а уже немецкий байстрюк. Она взяла мою ладонь и сама приложила к животу. Как мать она хорошо знала, где копошится её малыш и когда напомнит о своём существовании. Недолго пришлось ждать. Я ладонью ощутила слабый толчок. Потом ещё один! Ещё! Это было чудесно! Я пришла в такой неописуемый восторг. Чуть не визжа от радости, я воскликнула: – А он сильный! А чем это он? – Ножкой, – улыбаясь, сказала она. Глаза Милицы изменились. Раньше в них были огни озорства. Непоседливость. Теперь её взгляд наполнился материнской теплотой. Как же она его любила! Она ещё не держала сынишку на руках, но так сильно и горячо уже любила. Только матери способны на такую любовь. Мы любим своих детей не смотря ни на что. Любим потому что они у нас есть. Они наше богатство и наша жизнь. – А Франц знает? – спросила я, осторожно убирая руку с живота. – А что Франц? Он мужик. Сделал дело – гуляй смело. Или в кусты! – засмеялась Милица. – Он же отец?! – никак не укладывалось у меня в голове. Он тоже должен был проявить себя в этой щекотливой ситуации. – Это его сын! – Ох, – глубоко вздохнула Милица, всё ещё улыбалась, но уже с грустью. – Какая же ты дурында, Лизка. Баба, а глупая. У мужиков их знаешь сколько в штанах? Они каждую ночь могут по ребёнку делать и не одному. Так что ему об одном печься? Это нам, бабам, дети тяжело даются. С Милицей я согласилась. Мало мужчин, которые становятся хорошими отцами. Врождённого отцовского инстинкта нет. Только смотря на своё потомство, сильная половина человечества осознаёт свою ответственность перед своим же будущим. Это нас природа одарила таким бесценным инстинктом материнства. – Зачем тебе всё это, подруженька? – я говорила про партизан. – Сидела бы в тепле, к малышу готовилась, а не по сугробам и лесам бегала. Милица толкнула меня легонько в плечо. – Ты чё, подруга, не понимаешь? Это я для своего сыночка стараюсь. Хочу растить его без страха и без оглядки, что придут и отнимут кровиночку мою. Я ему хочу счастливого будущего. Вот выращу из него настоящего мужика, чтобы баб любил. Ох, как любил, как я мужиков люблю. А каким он будет, если смерть кругом, Лиза? Я обняла Кривиличку. Моя подруга обычная русская баба, жалеющая всех и каждого. И как же её слова запали мне в душу. Так запали, что вспоминая их, я невольно пускаю слезу. Как много таких женщин отдали всё на алтарь победы. Они платили своей жизнью за будущее счастье своих детей. Мы недолго стояли обнимаясь. Обтёрли друг другу слёзы. Не умела впадать в грусть-тоску Милица. Ей надо было идти в условленное место в лесу. Время и так поджимало. Половина одиннадцатого. Темнеет зимой быстро, а путь по сугробам неблизкий. Я просилась с ней пойти. Очень боялась, что Милица по лесу одна расхаживает. Если зверь какой? Она смеялась, мол, что зверь, людей нынче опасаться надо. Не взяла. Вот упёртая! Разрешила только до края нашего огорода проводить. Как дошли, Милица мне говорит: – Там с твоим отцом Никита приходил. Тебя спрашивал. Как ты? И чем живёшь? Может передать ему чего? Никита. Жив мой мальчик. Я обрадовать. Предавать ничего не захотела. Зачем? Пусть без меня живёт. – Ой, дурында ты всё-таки, Лизка! – начала учить меня жизни подруга. – Парень-то какой красивый. Возмужал. Окреп. На полковника твоего похож. По глазам видно, что любит он тебя. Не пойму, что тебе надо? Всё выбираешь. Ждёшь кого-то. А жить сейчас надо! Война, милая. Война! Сегодня не полюбишь, завтра поздно будет. Смотри, чтобы потом не пожалеть. Поучив меня, Милица развернулась. Пробираясь по сугробам, не оборачиваясь, крикнула мне: – Я скажу ему всё-таки, что и ты про него выспрашивала! – Нет! Не смей, Милица! – кричала я ей. Она махнула – отстань, и пошла дальше. Я, провожая глазами Милицу, размышляла над её словами. А ведь права моя жизнелюбивая подружка. Ну чего или кого я жду? Гришки нет. Никита пропал. Может, сама судьба мне Никиту-младшего подпихивает, а я его стороной обхожу. Всех моих мужчин война забрала и только его оставила. Для чего? Для меня? Я решила не торопить события. Если нам суждено быть вместе, то мы встретимся. Дорожки наши соприкоснутся, и я его увижу. Не увидела. Мы ходили вокруг да около, а так и не встретились. Вроде рядом, но далеко. В конце сорок третьего Милица попалась. Её повесили на площади с табличкой «партизанка». Мама забрала к себе её сынишку. Для меня так и останется загадкой, почему она назвала его Гришей. О судьбе моей подруги я тоже узнаю от брата в сорок пятом году.