Глава 25

Когда тот самый телефон зазвонил, Дима чуть было не поддался малодушному желанию не ответить. Ну, мало ли. Так бывает. Порой мы не слышим, как звонит телефон. Особенно когда столько дел, что не знаешь, за какое хвататься первым. На стол накрывать, или, там, стаскивать в гостиную стулья. В скором времени они с Катей ждали гостей. И место нужно было предусмотреть для каждого. Чтобы не ударить лицом в грязь и как хозяин, и вообще… в принципе не ударить. Потому как она наверняка расстроится. Вот Дима и суетился. Возможно, даже излишне.

– Да? – все же ответил он. 

– Дмитрий Станиславович, это Краснов. 

– Да? – еще сильней насторожился Тушнов. 

– Вам нужно подъехать. Чем раньше, тем лучше. 

– Что-то с Настей? 

– Настя хорошо держится, учитывая то, что произошло. 

– А что произошло-то? Вы еще долго будете говорить загадками?! – взбеленился Тушнов. 

– Боюсь, у меня плохие новости касательно ее матери. Подъезжайте, Дмитрий Станиславович. Это не телефонный разговор. 

Дима бросил наполненный отчаянием взгляд на пустой стол. На охапку цветов, что дожидались в раковине, когда он расставит их в вазы. Перевел взгляд на собственное отражение. Застывшее, перекошенное лицо, в котором с трудом угадывались привычные черты. И чертыхаясь, помчался к выходу. У него была еще как минимум пара часов. Впритык на то, чтобы добраться в клинику, находящуюся не так далеко от его дома, и вернуться. Тушнов понадеялся, что успеет. Уже спустя сорок минут он сидел напротив Краснова, впрочем, его не видя. Он вообще ничего в тот момент не видел, весь обратившись в слух.

– Самое плохое, что это случилось на глазах у Анастасии Петровны. Они с матерью, как обычно, прогуливались. А потом она просто упала. 

– Поскользнулась? 

– Что вы. Дорожки на территории очищаются идеально. К тому же опять оттепель. Просто… упала. Мы не знаем, что произошло. Но смерть наступила мгновенно. Они отъехали достаточно далеко. Медсестру Татьяна Игоревна отослала за пледом, решив, что Анастасии Петровне холодно. Так что мы даже не знаем, сколько времени та пролежала на земле, прежде чем их обнаружили. – Николай Владимирович постучал по столу мясистыми красными пальцам. – Как я уже сказал, все произошло на глазах Анастасии Петровны. Она пыталась звать на помощь. Но вы же понимаете, что… 

Седой крепкий доктор развел руками. По крайней мере, Дима так подумал, краем глаза уловив какое-то шевеление. Да. Он понимал… Понимал, что Настя не могла бы помочь матери. Она не могла даже выбраться из своего чертового кресла. Нет, к ней, конечно, вернулась чувствительность рук. Она научилась произносить отдельные слова – он, кстати, никогда не слышал, чтобы Настя говорила. Но врачи вместе с Татьяной Игоревной утверждали, что она просто стесняется говорить при нем, потому что это была не речь в полной мере, а какое-то мычание, в котором только Настина мать и несколько работающих с ней специалистов угадывали слова. Так вот, она не могла бы помочь. Не могла оказать первую помощь. И позвать кого-то на выручку не могла тоже.

– Она просто сидела в своем проклятом кресле и смотрела, как ее мать умирает, – прохрипел Дима. 

– Мне очень жаль. 

Пустые, ничего не значащие слова. Дима тряхнул головой. На стенке, аккурат над рабочим столом, висели квадратные золоченые часы. Если он уедет прямо сейчас – успеет вернуться на праздник. Если он уедет сейчас – никогда себе этого не простит. Дима похлопал себя по карманам. Но понял, что, торопясь, забыл телефон в машине. От собственных мыслей его отвлекло появление медсестры.

– Тушнова пришла в себя. 

– Думаю, вам лучше пойти к ней, Дмитрий Станиславович. Ей пойдет на пользу общество родного человека. Анастасия Петровна очень тяжело переживает потерю. 

Дима зажмурился. Выдохнул ртом. Было больно. Больно даже просто дышать. Он еще не успел все осмыслить, обдумать, но на уровне подсознания чувствовал, что это – конец. Что все его планы, мечты и надежды рушатся. Прямо в эту секунду. И осколки его иллюзий впиваются в плоть.

Он ведь даже успел поговорить с Настей. И та вроде бы нормально отреагировала на новость о разводе. Без нервов и приступов. Продолжая безразлично смотреть в окно. Дима решил, что все прошло если не идеально, то точно неплохо. Он встал, поцеловал ее в лоб. Шепнул, что всегда будет рядом, и… пошел, пошел зигзагом, будто пьяный. Наконец, сбросив груз, к которому так привык, с которым настолько сроднился, что даже перестал замечать, и только теперь, скинув, понял, какой же неподъёмной была эта ноша. Впервые за много лет ощутил… легкость, незнакомую, будто птичью. Распрямил плечи, выпятил грудь. Сделал вдох. Ах вот что значит дышать в полную силу! Находясь в каком-то блаженстве, Дима почувствовал, как за его спиной распрямляются огромные крылья. На которых он воспарил к звездам. И вот теперь он так же остро осознавал, что их лишился… А там, где было два белоснежных крыла, остались кровоточащие обрубки.

– Да, конечно. 

– Так вы зайдете к ней? 

– Уже иду. Постойте… А что насчет похорон? 

– Мы уже сделали соответствующие распоряжения. Не волнуйтесь. 

– Хорошо. Спасибо. 

Шаркая, как старик, ногами, Дима чудом прошел через коридор. И остановился у входа в палату. Он знал, что сейчас, как никогда, ему нужно быть сильным. Он только не понимал, где эти силы взять.

Возможно, если бы Катя осталась с ним, дала ему еще немного времени, было бы легче. Но в том-то и дело, что она давала ему так много, что уже даже стыдно было просить. Например, совершенно для него неожиданно она легко согласилась с его просьбой уйти в декрет. Нормальный декрет. Полноценный. В котором она бы могла его сопровождать в поездках. И быть всегда под рукой, рядом. Видя то, как он ошарашен этой ее легкой уступчивостью, Катя пояснила:

– Знаешь, я ведь пахала всю свою жизнь. Буквально с детства. Сначала много лет в балете… А это такой каторжный труд, что ты себе даже не представляешь. Потом родилась Жанка. Время было тяжелое. Миша, конечно, старался, но он в то время оканчивал институт. И сколько бы ни брал смен на скорой, денег все равно не хватало. Я видела, как он загибается, и не могла сидеть без дела. После родов я очень быстро вернулась к работе. Давала уроки танцев. Моталась гидом… В общем, хваталась за любую работу. Да к тому же училась заочно. А потом как-то быстро в гору пошла карьера. И это тоже требовало большой отдачи. Словом… я только рада, наконец, остановиться. Побездельничать. Пожить для себя. 

– И для меня, – закапризничал Дима. 

– Да, и для тебя. Все же хорошо, что ты у меня богатенький, – заулыбалась совершенно хулиганским образом. 

– А ты у меня, выходит, меркантильная, – хмыкнул Тушнов. 

– Еще какая! Так и сколько? 

– Что сколько? 

– Ты готов мне дать. 

Конечно, она шутила. Конечно, он это понимал. И от этого у него в груди теплело, а в горле собирался колючий ком. Дима тогда навис над ней, удерживая над головой ее руки.

– Все, – абсолютно серьезно заметил он, – бери все, что хочешь. 

Катя закусила губу. Совершенно по-детски, как большого медведя, оплела его своими руками-ногами (не очень удачно – мешал живот) и прошептала:

– Тогда я всего тебя забираю. Вот. 

И он согласился. Чуть как дурак не расплакавшись. И отдал всего себя ей. А сейчас вот получалось, что…

– Так вы будете заходить? – поторопила Диму медсестра. Он резко кивнул. Толкнул дверь в палату. Не давая себе сбежать. Оставляя сердце где-то там, за несколько десятков километров. А телом находясь здесь. Где должен. Где, мать его, должен был находиться. 

– Настя, привет. Я приехал, как только узнал. Ты как? 

Настя на него не смотрела, но с ее длинных мохнатых ресниц капали слезы. Она пыталась утереть их рукой. Но с координацией у нее были большие проблемы. Поэтому Дима поспешно достал бумажную салфетку из стоящей на тумбочке у кровати коробки и осторожно промокнул ей лицо. А та почему-то заревела пуще прежнего. Тонкие черты исказились. Настя нелепо пошевелила губами. И он услышал… мычание. Да.

Наверное, она очень переживала. Из-за смерти матери, само собой. И за себя… что тоже понятно. Мы все жалеем себя.

– Ты не беспокойся, Насть. Я все устрою. И похороны, и вообще. 

Мычание стало громче. Дима впервые видел, чтобы она так волновалась. Хаотично скользила руками по простыням. Комкала их в тонких пальцах.

– И о себе не волнуйся. Я тебя не оставлю, слышишь? И с разводом… повременю. 

А ведь тот должен был состояться уже завтра. Ему не хватило какого-то дня. Да что там… часов. Дима на мгновение будто провалился. В свои черные вязкие, как болотная жижа, мысли. А когда снова вернулся в реальность, Настя впала в совершеннейшее безумие. Она хрипела, извивалась теми частями тела, которыми могла пошевелить, и билась… Билась затылком о подушку. И как будто пыталась что-то сказать. Тушнов всерьез забеспокоился. Нажал на тревожную кнопку. Тут же примчалась бригада врачей, и его выпроводили из палаты.

Ему не хватало воздуха. Он прошел через коридор и буквально вывалился на улицу. Пахло талым снегом, легким печным дымком и, как ни странно, весной. Дима осмотрелся. Он так и не придумал, что сказать Кате. Он все еще отчаянно боялся ее потерять. Но откладывать разговор и дальше и заставлять ее волноваться не мог. Добрался до машины, взял телефон. И прижал плечом к уху. Почему-то ужасно, до дрожи в пальцах, хотелось курить. Хотя он до этого курил всего два раза в жизни. Еще пацаном, доказывая, что крутой.

– Дима? Ну, слава богу! У тебя все хорошо? 

Другая бы на ее месте спросила, где его носит, когда у неё праздник. Или что-нибудь в этом духе.

– Прости, что заставил тебя волноваться. У меня все хорошо. Но, боюсь, мне придется пропустить вечеринку. 

– Что-то с Настей, да? 

– Давай дома поговорим. Когда я вернусь. 

– Ладно. Ты только… 

– Что? 

– Не садись сам за руль. Хорошо? 

Другая бы на её месте обиделась за испорченный вечер. За то, что подвел. За то, что выставил ее дурой перед родней и друзьями. Он не стоил ее. Не стоил… Он бы сдох, если бы она, осознав это, ушла.

– Хорошо. Катя… 

– Да? 

– Я не смогу… – он не договорил, захлебнувшись студеным февральским воздухом. И какой-то чудовищной необратимостью. 

– Ладно, – сказала она после некоторой паузы. – Ты, главное, береги себя, хорошо? 

Непонятно, почему, но ему почудилось, будто этими словами она с ним прощается. Он не смог ничего ответить. Трубка выскользнула из его деревянных пальцев, и он чуть было ее не уронил. Поймал буквально в последний момент. Вздохнул. И… заорал. Что есть сил. Что есть мочи. Выпуская наружу боль, которой в нем было слишком много.

А у палаты его поджидал Настин врач.

– Как она? – спросил Тушнов. 

– Мы вкололи ей успокоительное, и она уснула. 

Хорошо. Хорошо. Значит, он, наконец, может поехать домой. Но… хотел ли он ехать?

– Она что-то мне пыталась сказать. Но я не понял. А вы? 

– Что-то про развод, – отвел глаза доктор. 

– Ясно. 

– Дмитрий Станиславович, вам бы отдохнуть. Здесь уже все под контролем. 

Дима кивнул. И снова поплелся к выходу. Сел в машину, завел мотор. И даже выехал со стоянки. Хоть и медленно. С черепашьей скоростью. Так же нехотя, будто каждое движение ему давалось с трудом, зашел в подъезд. Вызвал лифт. Подошел к двери и замер, не решаясь вставить ключ в замок. Неизвестно, сколько бы он так стоял, скованный страхом потери, если бы ему не открыли дверь.

– Катя? 

– А кого ты надеялся увидеть? – улыбнулась она. 

– Никого. В том-то и дело, что… никого. Господи. 

Будто ожив, Тушнов переступил порог, обнял ее крепко-крепко. Несмотря на то, что мешал живот, как-то так умудрился прижать к боку. А может, даже и лучше, что оно вышло так. По крайней мере, так она не чувствовала его ненормальной дрожи.

– Думал, я сбегу? 

– Я бы тебя понял. 

– Не надейся так легко от меня избавиться. Расскажешь, что там произошло? 

– Расскажу. Только… 

Только дай тебя обнять. Дай надышаться. Дай поверить, что ты все еще здесь. Со мной.

– Только что? 

Дима коснулся ее виска лбом. Он, наверное, не имел права просить ее оставаться рядом. Потому что это нечестно. Потому что, оставаясь рядом, ставит ее под удар. Ведь если информация о Насте просочится в прессу… Катю смешают с грязью. Но он не мог. Отпустить. Только не по доброй воле!

– Сначала расскажи, как прошел праздник. Мне так жаль, что я все пропустил. 

– О, пустяки. Подумаешь, событие – лишний год, – отмахнулась Катя. – Но мы неплохо повеселились. Видел бы ты Люсю. Она как та мартышка, кружила вокруг парней и не знала, к кому прибиться… 

И как-то так легко, весело Катя это все рассказывала, что постепенно Диму начало отпускать. Он смотрел во все глаза на любимую, до дрожи желанную женщину. И никак не мог взять в толк, почему решил, что навсегда ее потерял. Это же… Катя.

– У Насти на глазах умерла мать. Ей сейчас как никогда плохо. Я понимаю, что не имею никакого права просить об этом, но не могла бы ты еще немного подождать со свадьбой… 

– Пока Насте не станет лучше? – уточнила Катя. 

Тушнов кивнул.

– Я разведусь. Но не сейчас. Когда она и без того раздавлена. Когда я единственный, кто у нее остался. Я не могу. Прости. Я правда не могу. 

– И именно поэтому ты – это ты. И именно поэтому я тебя люблю. От земли и до неба. 

– Правда? – шепнул он, вглядываясь ей в глаза. 

– Угу… Дим… 

– М-м-м? 

– Ты что, собрался плакать? 

– Нет. 

– Вот и хорошо. Давай лучше есть торт. Я для тебя припрятала кусочек.