Глава 12. Даша

Передняя дверь со стороны пассажира распахивается.

Выходит мать Леши. И я прямо вижу момент, когда ее взгляд скользит от машины к дому, к крыльцу, к нам…

К нам.

Ее лицо перекашивает. Сначала удивление: глаза расширяются, губы чуть приоткрываются. Потом все очень быстро меняется: губы сжимаются в тонкую линию, подбородок поднимается, а в глазах холодный ужас, смешанный с отвращением.

Я ощущаю, как рука Романа все еще лежит у меня на затылке. Теплая тяжесть, как напоминание, что секунду назад мужские губы были буквально в дыхании от моих губ.

Меня будто обдают ледяной водой.

Я дергаюсь. Отстраняюсь. Сердце ухает в пятки.

— Кошмар, — шепчу, даже не понимая, что делать.

Ноги становятся ватными. Стыд обрушивается мгновенно. Тяжелой, липкой волной. Я в шортах, растрепанная, красная, как помидор, от смущения и возбуждения, а сейчас еще и от стыда, а напротив свекровь. Женщина, которая еще месяц назад по телефону говорила: «Дашенька, ты держись, ты у нас золотая девочка, ты единственная опора Лешеньки».

Сбоку я слышу низкий, глухой звук. Вибрирующее рычание. Оборачиваюсь, Роман смотрит на машину так, будто готов ее опрокинуть.

Я так растеряна, что не задаюсь вопросом, почему рычание звучит от него.

— Извини, — выдыхаю, не поднимая глаз.

И делаю шаг вниз по ступеням. Потом второй. Каждый шаг дается тяжело. Щиколотки влажные от росы, шорты чуть прилипли к коже.

Пока я иду к калитке, задняя дверь минивэна отъезжает в сторону. Леша сидит внутри, чуть развернувшись в мою сторону. В голове мгновенно вспыхивает. Он позвонил родителям и попросил привезти его ко мне. Неужели он все рассказал?

Из-за руля выглядывает его отец. Тяжелый взгляд из-под густых бровей прожигает меня. Он смотрит с нескрываемым презрением. Конечно, в его понимании невестка, очевидно, не справилась.

Мать выходит ближе к дороге, делает два шага, останавливается, как на линии фронта. Смотрит на меня так, словно я мусор.

— Доброе утро, — выплевывает оскорблением.

— Здравствуйте, — выдыхаю, все-таки открывая калитку чуть подрагивающими руками.

Спиной чувствую присутствие Романа. И от этого мне не легче. Стыд душит. Не только за то, что меня застали вот так. Стыд за крики вчера. За то, что мне было… хорошо с другим. Легко. Свободно.

А там, в машине, сидит человек, с которым я обещала быть и в горе, и в радости.

«Он предал первым, — шепчет где-то внутри злой голос. — Он изменил».

Но другой голос, привычный, выученный годами, шепчет громче: “Он инвалид, Даша. Ты ушла. Ты смеялась с другим. Ты почти…”

Мать Леши делает шаг навстречу, смотрит оценивающе. В ее взгляде столько жалости, сколько я видела раньше только к ее сыну. Жалости и презрения вперемешку.

— Вот как. Значит, ты здесь.

Я машинально поправляю край шорт, хочется, чтобы они были чуть длиннее.

— Я у деда, — говорю тихо. — Мне нужно немного времени.

Я чувствую, как отец Леши фыркает в машине. Слышен легкий щелчок, он выключает двигатель.

Леша сидит в тени салона. Его лицо я не вижу полностью, только профиль. Чуть опущенный подбородок, губы сжаты, глаза — в мою сторону. С расстояния трудно разобрать, но я почти уверена: он плачет или только что плакал.

Лучшая роль в его репертуаре.

— Время, — повторяет его мать. — Время, говоришь. А зачем?

Я сглатываю. Слова застревают в горле.

За спиной вдруг тихо скрипит доска. Слышу глухое, низкое рычание снова.

Я делаю еще шаг к минивэну.

— Здравствуйте, — повторяю уже отцу, потому что по-другому меня не учили.

Он только коротко кивает.

Леша медленно поворачивает голову ко мне. Наши взгляды встречаются. И в этой секунде я чувствую себя грязной до костей. Не потому, что сделала что-то ужасное. А потому, что выгляжу в их глазах именно так.

Жена, сбежавшая к другому.

Жена, которая оставила инвалида.

Может, все это неправда и все намного сложнее. Но сейчас стыд обжигает до онемения.

Я выпрямляю плечи, стараясь не думать о том, как дрожат колени.

— Доброе утро, Леш, — говорю, и голос все равно предательски срывается.

— Нам нужно поговорить, — холодно произносит мать Леши.

Я машинально нахожу ее взглядом.

— Хорошо, — выдыхаю. — Давайте потом? Может…

— Прямо сейчас, — перебивает она. — Мы же не просто так сюда ехали.

На секунду мне кажется, что речь о разговоре наедине. Что она сейчас позовет меня в сторону, будет шептать, давить на жалость, рассказывать, как Леше тяжело.

Но она поворачивается к машине:

— Лешенька, давай, говори. Ты же хотел.

Он остается в салоне, но лицо видно лучше. Глаза покрасневшие, уголки губ опущены, губы подрагивают. Образ страдальца подан на максимум.

— Даша, — он смотрит на меня так, словно я его только что ударила. — Я не понимаю, что происходит.

Я моргаю.

— В смысле? — спрашиваю тихо.

Он опускает взгляд, вжимается в спинку кресла, будто ему больно.

Мать сразу вступает:

— Мы не будем устраивать тебе сцен, — голос мягче, но от этого только хуже. — Мы все понимаем. Ты устала. Тебе тяжело. Но, — она делает паузу, словно подбирает слово. — Так не делается, Дашенька.

Что-то в груди болезненно дергается.

— Как так? — спрашиваю.

Она смотрит на меня, как на ребенка, который попался на воровстве конфет.

— Ты пропадаешь целый день, не берешь трубку. Оставляешь мужа одного. В тяжелом состоянии, — она поднимает руку, будто клянется. — Мы приехали, а он!.. Ты бы видела, как он страдал, как плакал.

Я невольно смотрю на Лешу.

Он тут же отворачивается, драматично проводит ладонью по лицу.

— Он любит тебя, — продолжает она. — И мы тебя любили. И принимали в нашу семью. И всегда были на твоей стороне. Но то, что ты сейчас делаешь… это… — она запинается, но все-таки выдыхает: — Это подло и некрасиво.

Слово “подло” ударяет сильнее, чем я ожидала.

— И в первую очередь по отношению к Леше, — влезает отец, оставаясь за рулем. Голос резкий. — Он тебе доверял. А ты…

— Я что? — спрашиваю.

Мать вскидывает голову:

— Ты бросила его. В таком состоянии. Уехала, выключила телефон, не сказала, где ты. А утром, — она осекается, делает выразительную паузу и дышит чаще. — А утром мы видим, как ты общаешься с соседом на крыльце. И вид, — она обводит меня взглядом с головы до ног. — Такой, будто тебе все равно. Будто ты на курорт приехала, а не от мужа сбежала.

Я чувствую, как внутри сжимаются все пружины разом.

— Вам не кажется… — начинаю, но она перебивает снова:

— Я все понимаю, — повторяет, будто мантру. — Ты молодая женщина. Тебе нужно внимание. Тепло. Нормальная жизнь. Но, Даша, жизнь так не работает. Брак — это ответственность. А не только когда все хорошо и удобно.

Я слышу свои мысли. Ее голос накладывается на Лешин: «Ты должна», «Ты обязана», «Я инвалид».

— Вы считаете, я должна была, — я сглатываю, — дальше жить так, как и жила?

Она смотрит на меня, как на несмышленую девочку:

— Ты же давала клятву. В горе и в радости.

Я чувствую, как шрам на боку начинает тянуть. Фантомная боль, напоминающая, что пострадал не только Леша, но и я.

— В горе и в радости, да, — тихо отвечаю. — Но не в измене и во вранье.

Мать чуть дергается.

— Ты о чем? — ее голос становится жестче.

Я смотрю на Лешу. Он все еще молчит. Только губы дрожат.

— О том, что он мне изменил, — произношу наконец, забыв о стыде и неудобстве. — В нашей ванной. Пока я вытаскивала нас из долгов.

Мать хмурится так, будто я сказала нечто неприличное.

— Ты… что несешь? — выдавливает она. — Даша, это уже…

И вот тут что-то внутри меня рвется.

— Леша изменил мне! — голос срывается на крик. — Он спал с Полиной! В нашем доме! Пока я, как дура, верила, что у нас еще есть шансы!

Мать делает шаг назад, словно я ударила ее.

— Он, — я почти смеюсь от истерики. — Он оставил использованный презерватив в корзине с бельем. В корзине, в которой я стираю его вещи. Понимаете? Даже… — меня передергивает, — даже выкинуть нормально не удосужился.

В глазах матери мелькает сомнение. Боль. Но тут же сменяется защитной агрессией.

— Даша, ты, наверное, что-то неправильно поняла, — начинает она. — Он же в таком состоянии. Ему тяжело.

— Я не подпускала к себе мужчин, — перебиваю резко. — Ни одного. Ни на работе, нигде. Даже думать об этом боялась, потому что у меня муж! Инвалид, да! Которому я все это время…

— Хватит, — глухо обрывает отец.

Он наконец выходит из машины. Хлопок дверцы. Тяжелые шаги по гравию. Он подходит ближе, запах дешевого одеколона стелется по воздуху. Останавливается рядом с женой. Смотрит сначала на нее, потом на меня. И хмыкает так, будто все для себя уже решил.

— Про мужчин она не подпускала, говоришь, — медленно повторяет. Кивает подбородком в сторону дома. — Мы все видели своими глазами.

— Что вы видели? — спрашиваю. Голос дрожит, но я не отступаю. — Лично вы что видели?

Отец Леши ухмыляется.

— Хочешь подробностей? — тянет. — Видел, как невестка, которую наш сын содержал, стояла на крыльце в трусах перед полуголым мужиком. Видел, как он к тебе лапы тянул. Этого мало?

Меня будто бьют по лицу.

— Я… — слова путаются. — Это не то, что вы думаете.

Он фыркает.

— Конечно. Никогда не то. Всегда все не так. А сын, значит, у нас один виноват. Если и оступился, — он бросает тяжелый взгляд на Лешу, — то спросите почему.

Мать тут же подхватывает:

— Ты все время уставшая. Все время недовольная. Все на тебе, да? Работа, больница, муж, теперь и дед… А ему, выходит, нельзя слабым быть? Нельзя тепла захотеть?

— Мама, — вмешивается Леша глухо. — Не надо.

Отец машет на него рукой:

— Тихо. Ты уже накосячил, сиди, — снова смотрит на меня. — Женщина, которая не подпускает к себе мужа, не должна удивляться, что он смотрит налево. Это тебе любой мужик скажет.

Слова вонзаются как иглы.

— Я не, — выдавливаю, хватаю ртом воздух, чувствуя, как кружится от волнения голова. — Я не обязана была… каждый раз… когда он…

Я запинаюсь, не в силах закончить. Губы немеют.

— Ты замуж вышла, — отрезает он. — А не в санаторий. Брак — это не только бегать с утками по больницам и делать вид, что ты святая мученица. Это еще и, — он выразительно машет рукой в сторону дома Романа, — семью хранить, а не чужих мужиков к себе подпускать.

У меня перехватывает дыхание. Я стою, глядя на этих людей, которые еще вчера называли меня золотой девочкой, и никак не могу поверить, что я тут сейчас подсудимая.

— Я два года, — горло сводит.

— Два года она, видите ли, — передразнивает он. — Наш сын всю жизнь вперед смотрел. Учился, работал, хотел ребенка, семью нормальную. И если он, не дай бог, и допустил ошибку, то не просто так. Его до этого довели.

Это «довели» бьет сильнее всего.

Не он сделал.

Его довели.

Мать опускает глаза, шепчет:

— Женщина всегда должна смотреть, что с ее мужчиной.

Я вдруг понимаю, что оправдываюсь. Что уже делаю вдох, чтобы объяснить про уколы, про физиотерапию, про бессонные ночи, про то, как у меня тряслись руки, пока я училась его поднимать с кровати. Как считала копейки, чтобы ему хватило на лекарства.

И в этот момент за моей спиной раздается спокойный низкий голос:

— Хватит.

Роман подходит ближе. Его тень ложится на землю рядом со мной.

— Мужчина сам отвечает за свои поступки, — говорит он ровно.

Отец Леши медленно поворачивается к нему.

— Это ты сейчас кому объясняешь? — хмурится. — Мне?

— Я объясняю тем, кто решил, что имеет право кр-р-ричать на м… женщину, — без прежнего спокойствия говорит Роман. Буквально рычит каждое слово. — И пер-р-рекладывать на нее ответственность за чужую измену.

— Молодой человек, — вмешивается мать. — Это наше семейное дело. Мы разберемся сами.

По спине пробегает дрожь. Я буквально чувствую, как Роман злится.

Боже, только драки мне сейчас не хватало.

Я осторожно тянусь и кончиками пальцев касаюсь его предплечья. Горячая кожа и стальные мышцы вибрирую под моими пальцами.

— Рома… — шепчу, почти не разжимая губ. — Пожалуйста. Не нужно.

Он поворачивает голову, смотрит на меня непонимающе.

— Он инвалид, — выдыхаю признание. — Им… им и так тяжело.

Фраза звучит жалко, но она вырывается сама. Столько лет я оправдывала этим все: и чужие вспышки злости, и свои слезы и усталость.

Роман резко отворачивается от меня и смотрит в сторону машины. По-мужски грубо, не стесняясь, проводит взглядом от коляски в салоне до лица Леши.

— И это, по-вашему, дает право изменять своей жене? — почти рычит он.

Слова падают между нами камнями.

Леша дергается, вжимается в спинку сиденья. Мать вскидывает руку к груди, отец опускает взгляд, челюсть у него ходит из стороны в сторону.

— Роман, — голос сорвался. Я сжимаю его предплечье сильнее. — Пожалуйста. Уходи. Это… это мое дело. Только мое.

Он переводит взгляд на меня и смотрит долго-долго. Внутри все сжимается от стыда, от боли, от какой-то дикой благодарности за то, что хоть кто-то вступился за меня.

Глаза предательски наполняются слезами.

— Пожалуйста, — повторяю шепотом.

Роман медленно выдыхает. Его плечи чуть опускаются.

— Как скажешь, Даша, — отвечает он. И эта фраза приносит боли не меньше, чем обвинения родителей.

Он отступает на шаг. Потом еще. Разворачивается и уходит по гравийной дороге, через несколько метров переходит на легкий бег, а мне хочется не просто плакать — рыдать.

И в ту же секунду, стоит его тени исчезнуть из моего поля зрения, как обрушивается лавина.

— Ну вот, — ядовито выдыхает мать Леши. — Видишь? Даже этот твой, — она запинается, подбирая слово, — сосед понимает, что ты не права.

Я моргаю, не веря ушам.

— Он не мой, — перехожу в оборону.

— Он ушел, — перебивает женщина. — Потому что понял, что вмешивается не туда, куда нужно. Потому что нормальные люди так себя не ведут. Не устраивают спектакли и истерики при всех. Не выставляют мужика в дураках.

— Я никого… — начинаю, но голос снова предательски дрожит.

— Ты выставила нас, — жестко добавляет отец. — И сына. На всю улицу.

Я осматриваюсь: дорога пуста, соседей нет. Но это не важно. Для них «вся улица» — это просто образ.

Ведь кто-то видел семейную разборку и встал на мою сторону. Это непростительно.

— Ты устроила сцену, — продолжает мать, уже не выбирая слов. — Перед чужим мужиком, перед соседями, перед Богом, в конце концов! И теперь еще позволяешь себе повышать голос на нас. На людей, которые с первого дня помогали вам.

— Помогали ему, — сорвалось у меня.

Она подается вперед:

— Вам, — подчеркивает. — Ты жила у нас, ела за нашим столом, мы возили вас по больницам, искали врачей. А ты, — взгляд снова скатывается к дому, где минуту назад стоял Роман, — так легко находишь замену.

— Я никого не находила, — повторяю глухо.

Отец хмыкает:

— Конечно. Он сам на крыльцо приперся, — сарказм режет слух.

— Ты представляешь, как ему сейчас? — тычет Лешина мать пальцем в сторону машины. — Он хотел к тебе приехать, поговорить, помириться, а видит вот это. Ты в шортах, этот голый обнимает тебя.

«Этот» звучит, словно она поливает грязью не только меня, но и Романа.

— Ты, — она делает шаг ближе, понижает голос до шипения. — Ты ведешь себя, как… как гулящая девка, Даша. Вот как. И если наш сын и оступился, то, может, потому что давно видел, как ты отдаляешься. Как тебе всегда все мало, все не так…

Слова льются, как грязная вода из прорванной трубы. Липкие, смрадные пары обволакивают с головой.

Мое горло словно сдавливает удавка. И вдруг очень ясно понимаю: если сейчас их не остановить, они полностью сломают меня.

Я открываю рот, чтобы хоть что-то сказать, но Роман появляется так резко, что отшатываюсь. Он закрывает меня собой.

— Так, — голос у него грубый. — Вам пор-р-ра.

Отец Леши дергается, видно, что опасается молодого и сильного мужчину.

— Ты что, не понял с первого раза? Тебе сказали. Это не твое дело.

— Мое, — перебивает Роман.

— Мы разговариваем с невесткой, — с нажимом говорит мать. — Это наша семья.

— Забирайте свою «семью» и катитесь отсюда, — Роман делает еще шаг вперед. Взгляд цепляется за Лешу. — Особенно вот этого героя, который засунул язык в… — он осекается на долю секунды, но все равно выдает: — В жопу и сидит молча, пока за него мамочка орет.

Мать вспыхивает как спичка:

— Ты как смеешь!

— Я очень вежливый, — Рома усмехается, оскаливаясь совершенно по-звериному. — С учетом того, что вы несете. Поэтому по-человечески еще раз. Забрали сына и уехали. Пока я вежливо прошу, а не запихиваю всех по очереди в машину.

Я чувствую, как у меня леденеют пальцы.

Отец делает шаг вперед, расправляет плечи, только ему это не помогает. И делает его еще более жалким.

— Да ты кто такой вообще, чтоб тут командовать?

— Тот, кто будет рядом с ней всю жизнь, — отвечает Роман. — И тот, кто не позволит вам вытирать о мою женщину ноги.

Леша гневно сопит, но не решается открывать рот.

— Роман, — шепчу я. Слезы уже текут по щекам.

— Все, разговор окончен, — подытоживает Роман. — Сели в машину. Поехали.

Отец бросает на меня короткий злобный взгляд.

— Ты еще пожалеешь, Даша, — цедит. — Очень пожалеешь.

Он разворачивается, грубо берет жену за локоть, заталкивает ее в салон.

Я стою и не двигаюсь. Слышу, как хлопают двери, как с лязгом закрывается боковая дверь у Леши.

Роман идет к дороге и, к моему ужасу, становится прямо перед машиной. В упор. Руки по швам, вынуждает сдать назад.

— Рома… — шепчу, но он не слышит или игнорирует мое слабое предупреждение

Двигатель рычит. Отец включает передачу и давит на газ резче, чем нужно. Машина дергается вперед сантиметров на двадцать, как бы намекая, что он не против «случайно» задеть препятствие.

Роман не отступает. В следующую секунду он просто выставляет руки вперед, упираясь ладонями в капот. Машина еще чуть подается вперед, и в воздухе слышится хриплый металлический стон. Капот прогибается под его руками, как картон. С двух сторон, там, где легли ладони, остаются вмятины.

Мать пронзительно визжит.

Отец, побледнев, резко жмет на тормоз. Машина дергается.

— Я очень терпеливый, — говорит Роман, глядя в лобовое стекло. Голос уже без рычания, просто низкий и ровный. — Но поверьте, не нужно проверять мои границы.

Несколько секунд тишины и бездействия — и отец сдает назад, разворачивается неловко, цепляя гравийную кромку. Мать всхлипывает, что-то говорит про «ненормального» и «уголовщину». Наконец минивэн катится в сторону выезда из деревни. Еще один поворот — и его уже не видно.

Только когда шум двигателя стихает, Роман разворачивается ко мне. Мы встречаемся взглядами. Он подходит, притягивает к себе. Мое лицо оказывается у него на груди, горячие ладони ложатся мне на спину. Одна между лопаток, вторая — чуть ниже.

Первая реакций — стопор. Но меня прорывает. Из горла вырывается некрасивый всхлип, и я хватаюсь за мужчину. За теплую, влажную от пота кожу и ткань спортивных штанов у бедер. Обнимаю крепко и позволяю себе разреветься.