Глава 13. Роман

Она вжимается в меня, словно я единственный, за кого можно ухватиться, чтобы не утонуть в истерике. Маленькими, цепкими руками сжимает мои бока, потом пальцы скользят к поясу, сжимают сильнее. Плечи дрожат. Лбом она упирается мне в грудь, горячее дыхание обжигает кожу.

И рыдает. Беззвучно вначале, а потом с короткими, рваными всхлипами.

Сердце просто разрывает на части.

Я крепко обнимаю ее в ответ. Боюсь, если чуть отпущу, она просто осядет на землю. Одна ладонь лежит между ее лопатками, чувствую, как под тонким хлопком подрагивает тело. Второй рукой медленно глажу по затылку, по растрепанным волосам. Пальцы запутываются в мягких прядях, унимают собственную дрожь.

Зверь в груди воет. Глухо, требовательно. Тянет вслед за уезжающей машиной. Я прекрасно знаю, чего он хочет: догнать, перевернуть этот гребаный минивэн, вытащить по одному всех троих и объяснить, что такое по-настоящему больно.

— Тсс, — выдыхая, шепчу ей в макушку. Понимаю, что слова сейчас мало что значат, но все равно говорю. — Все хорошо.

Ее пальцы сжимаются еще сильнее. В виски бьет мысль: “До этого момента ее никто, похоже, ни от кого не защищал”. Все только требовали. Объясняли, как правильно страдать.

Она не отталкивает. Это, честно, удивляет больше всего. Я готов к тому, что вот-вот почувствую локти, упертые мне в грудь, услышу: «Отпусти, мне нужно побыть одной».

Но Даша только жмется ближе. Все крепче. С каждым рывком дыхания словно пытается забраться под кожу.

Я наклоняю голову, прижимаю губы к ее волосам. Короткое невинное прикосновение.

— Все, солнышко, — срывается с языка само собой.

Она все равно не слышит, вряд ли различает слова. У нее в голове сейчас чужие голоса: «подло», «некрасиво», «довела». Хочется изнутри вырвать у нее эти фразы и порвать, чтобы ни один звук от этой семейки больше не шевелился в ее памяти.

Зверь рвется наружу. Я почти физически ощущаю, как норовит пробраться и занять место человека: мышцы вибрируют, челюсть сводит. Пальцы впиваются ей в спину сильнее, чем стоило бы.

«Спокойно», — приказываю себе.

Даша сейчас не выдержит еще и меня.

Я глубоко вдыхаю. Раз. Второй. Слушаю ее сбивчивое дыхание и подстраиваю свое. Медленнее. Ровнее.

— Даш, — тихо. — Дыши. Со мной.

Она не отвечает, но делает один вдох, второй, глубже. Щека двигается, когда она проводит языком по пересохшим губам. Слезы все еще текут, горячие, соленые, в какие-то моменты она судорожно втягивает воздух.

Я плавно раскачиваю ее из стороны в сторону. Как ребенка, которого нужно успокоить.

Где-то на улице проезжает еще одна машина. Лай собаки. Треск ветки. Мир живет своей спокойной деревенской жизнью.

Зверь снова воет.

Я бы не остановился на капоте. Переломал бы им кости.

Ее всхлипы становятся реже. Она пару раз втягивает воздух, словно захлебывается, потом голос срывается на хриплый шепот:

— Прости…

Я моргаю.

— За что? — уточняю так же тихо.

Она мотает головой у меня в груди.

— Что это… при тебе. Что ты… вынужден был… — она вздрагивает, снова шмыгает носом. — Увидеть все это. Выслушать. Смотреть на этот цирк.

— Это они устроили цирк, — отзываюсь сразу. Глажу ее по затылку, большим пальцем массирую чувствительную точку у основания черепа. — Я лишь зашел в чужой шатер и выкинул из него мерзких клоунов.

Мне хочется сказать еще много чего. Про то, что она не обязана оправдываться. Не обязана тащить на себе чужую вину.

Но сейчас любое «правильное» слово будет звучать как лекция. А ей лекций хватило. Поэтому я просто обнимаю.

В какой-то момент ее пальцы немного расслабляются. Она осторожно отстраняется, а я отпускаю, но руки оставляю на хрупких плечах.

Глаза красные, нос тоже. Щеки влажные, ресницы слиплись. И все равно она красивая. Моя.

— Мне ужасно стыдно, — говорит она, приглаживая растрепавшиеся волосы и перекидывая их через одно плечо.

— Перед кем?

— Перед тобой, — стирает со щек слезы ладонями, криво улыбается. — Со мной одни проблемы. У тебя, — добавляет несмело.

— Мне нравится.

— Никому не нравятся чужие проблемы.

— Ты мне нравишься со всеми проблемами, какие у тебя есть, — говорю, тут же жалея о признании.

Даша меняется в лице. Думает о чем-то.

— Я знаю, что это не так, но все равно спасибо.

Ясно, мои слова она приняла за вежливую поддержку. Пытаться доказать обратное сейчас — оттолкнуть от себя.

— Не за что, — произношу дежурную фразу, чувствуя, как внутри становится мерзко.

— Ром, — говорит она в момент, когда молчание затягивается. Я не ухожу, потому что не могу оставить свою пару. — Хочешь, я приготовлю омлет? Ты завтракал?

Я отрицательно качаю головой.

— Омлет не хочу. Глазунью буду.

Она зависает на секунду, явно не ожидая такого уточнения.

— А… я тебя не спросила, в каком виде предпочитаешь яйца, да, — бормочет, и на губах появляется запоздалая улыбка. — Исправлюсь. Пойдем, — говорит и первой разворачивается к калитке.

Я иду следом. Зверь внутри еще рычит, поскуливает, не может успокоиться. Разрывается между желанием остаться с парой и наказать тех, кто ее обидел.

На крыльце Даша спотыкается о порожек. Не так, чтобы упасть, но достаточно, чтобы я успел подхватить ее ладонью за талию.

— Осторожно, — произношу, нависая над девушкой.

— Кажется, сегодня так себе день, — ворчит она, выскальзывая из моих объятий.

Даша идет на кухню, двигается быстро, немного суетливо. Сковороду ставит на плиту, достает из холодильника картонную упаковку с яйцами. И я замечаю, как у нее дрожат руки.

— А давай я угощу тебя завтраком, — предлагаю я, забирая у девушки из рук дедовский нож, заточенный на зависть любому самураю.