Глава 33. Даша

В Лозовицах всегда пахло землей, разнотравьями и дымком от чьих‑то печей. После поездки в город этот запах стал еще более родным. Наверное, потому, что многие добрые и радостные моменты связаны именно с этим местом. Тихим и уютным. Напоминавшим о детстве и о беззаботных деньках. Я не хотела вернуть прошлое, я хотела, чтобы в будущем у меня были новые хорошие дни.

Дед еще спал. У него в комнате размеренно тикали часы, я закрыла дверь и прошла на кухню. Поставила чайник, закинула в кружку пакетик с зеленым чаем и бросила несколько листочков мяты, сорванной в огороде. Я никак не могла избавиться от назойливой картинки перед глазами. Она так отчетливо отпечаталась в сознании. Стеклянные двери офисного центра медленно открылись, выпуская Лешу. Он шел сам. Сам! Ему не требовалась помощь. А при каждой смене постели я боялась, что не удержу его, отворачивала лицо, чтобы он не видел в моих глазах жалость или усталость.

Я стояла у плиты, и перед глазами один за другим вспыхивали короткие яркие сцены, словно кто‑то пролистывал альбом с фотографиями. Вот я ночью в полутемной ванной, в одной футболке, с мокрыми волосами, держу Лешу под мышки. Он тяжелый, злой, дышит резко, матерится от боли и унижения. Я шепчу: «Давай… раз… два… три», — и у меня трясутся колени от страха и перенапряжения. Вот я на кухне режу таблетки, раскладываю по дням, пишу ручкой: «Утро. День. Вечер», ставлю будильники. И будильники звонят даже в выходные. Даже когда я болею. Даже когда мне хочется свернуться калачиком и сдохнуть. Вот я в очереди в поликлинике с его документами в руках, с анализами, с направлением, с талоном, который удалось выбить чуть ли не силой. Я смотрела в одну точку, и мне казалось, что если я моргну, то моя голова лопнет от перенапряжения. За что человек меня так ненавидел? Я не понимаю.

Самое интересное, я правда думала, что после измены мне уже нечего терять. Что меня уже нельзя ранить сильнее. Что ничего не ударит сильнее. Я ошибалась. Измена была грязной. Обидной. Унизительной. Но вот это… это было издевательством, изощренной пыткой. Паразитированием. Театром, в котором мне отвели роль святой идиотки‑мученицы, а я играла ее честно, потому что так воспитана, потому что так правильно, потому что «в горе и в радости».

В тот же день я подала заявление на развод. Помню, как держала ручку и старалась вывести ровную подпись на заявлении. Внутри меня был ад. Думаю, именно так выглядит ад: пустота и огонь, выжигающий все живое. Как после пожара: все сгорело, но воздух еще горячий.

Ни Леша, ни свекровь, ни тем более его отец не пытались даже связаться со мной. И я этому безумно рада. Вряд ли они бы захотели извиниться или хоть как‑то объясниться. Вновь слушать оскорбления? Нет! Мне ничего этого не нужно, просто исчезните из моей жизни!

Я заварила чай и села за стол. Есть не хотелось, хоть желудок и сводило болезненными спазмами голода. Я отпила глоток и откашлялась. От боли разрывалось не только сердце, но и сорванное горло. Никогда не думала, что смогу так громко кричать, не выбирая выражений, наплевав на все нормы приличия, на людей, что меня окружали. Я забыла про нормы и воспитание. По лицу текли слезы и не останавливались, мир раскачивался из стороны в сторону. Я помнила, как вырвала руку у Ромы. Как била его в грудь. От беспомощности и глупости. Я помнила янтарный взгляд. Не злой и не обиженный. В нем была боль и сострадание.

Когда адреналин уходит. Когда ты можешь оглянуться и увидеть не только свою обиду, но и то, как ты ранила того, кто все это время пытался дать тебе счастье. Мир вновь переворачивается. Мне было стыдно перед Ромой. Стыдно так, что хотелось спрятать лицо в ладонях и не поднимать глаз. За глупое сравнение с Лешей, за обвинения. Рома был другой. И дело не в том, что он оборотень. Я не могла представить, что он смог бы сделать подлость или предать. И чем больше я об этом думала, тем яснее становилось: Рома не сделал бы так, потому что в нем вообще иначе устроено чувство ответственности.

Я медленно водила пальцем по краю кружки, чувствуя, как горячая керамика обжигает подушечки. Мне не хотелось плакать снова. Я и так выплакала все слезы, что скопились за эти годы. Но они подступали и скатывались по щекам тихими каплями. Те, что приходят, когда тебя отпускает напряжение и ты остаешься один на один с последствиями.

Рома словно собирал меня по кусочкам. Собственными руками склеивал разбитую Дашу. Ни одной грубости. Ни одного «успокойся». Ни одного раздраженного выдоха, который я так хорошо знала в прошлой жизни. Почему я ударила его словами? Хотела выместить боль? Как же стыдно… Очень стыдно.

Я закрыла глаза и представила, как скажу ему: «Прости». И сразу сжало горло. Просить прощения не сложно. Я всегда боялась не самого извинения, а паузы после него. Того мгновения, когда ты стоишь без защиты и ждешь: примут или оттолкнут. Слишком много раз в моей жизни признание собственной слабости оборачивалось против меня. Стоило лишь сказать: «Мне тяжело», — как в ответ прилетало: «Всем тяжело». Стоило признать ошибку, и ее потом годами вспоминали как доказательство моей несостоятельности.

С Ромой все было иначе. Я очень хотела, чтобы с ним было иначе. Чтобы он не собирал мои промахи в коллекцию. Не возвращался к ним, желая уколоть. Не жил прошлым — только настоящим и тем, что можно сделать сейчас. Я боюсь не того, что он меня не простит. Нет. Боюсь увидеть его боль. Видеть боль любимого человека почти так же тяжело, как переживать свою.

Я поднялась из‑за стола и прошлась по кухне. Провела ладонью по спинке стула, поправила полотенце, которое и так висело ровно. Все было на своих местах, только внутри меня настоящая свалка.

Рядом с Ромой мне хорошо. Рядом с ним мне спокойно, и при этом я чувствую себя живой. Но слово «люблю» казалось слишком большим, серьезным и очень хрупким. Словно, если я произнесу его вслух, оно разобьется о мое некрасивое прошлое.

Но я не хочу жить в страхе. Не хочу бояться счастья, будто оно обязательно должно быть оплачено болью. Не хочу наказывать себя за то, что мне хорошо рядом с мужчиной, который не делает меня удобной, а делает меня собой.

Я прислонилась лбом к стеклу и тихо выдохнула. Если я хочу быть счастливой — придется поверить.

Вечером я выйду на крыльцо. Он, скорее всего, приедет. Или уже будет где‑то рядом — я все чаще чувствовала его присутствие еще до того, как слышала шаги.

Я не знаю, какие слова подберу. Может, они будут неловкими. Но скажу, что мне жаль. Что я была несправедлива. Что боль застила мне глаза и я ударила того, кто защищал и оберегал.