Глава 3

Рябов принял меня девятого января.

Не официально — неофициально. Позвал вечером, когда уже стемнело, в свой блиндаж. Там было тесно: стол, две лавки, карта на стене, печка в углу. Пахло табаком и хвойной смолой от свежих брёвен.

На столе стоял чайник и два стакана. Никакого алкоголя — Рябов, как я узнал потом, не пил совсем. Не из принципа — из расчёта: говорил, что голова нужна всегда.

Он сидел и смотрел на меня, пока я входил. Просто смотрел — без приветствия, без «садись». Просто смотрел и оценивал.

Я сел сам.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Ты лейтенант с декабря. До этого — младший сержант с сентября. До этого — ефрейтор.

— Так точно.

— Военное образование?

— Нет.

— Училище?

— Нет.

— Курсы?

— Нет.

Рябов смотрел на меня. Лицо у него было такое, каким бывает, когда человек уже принял решение и теперь проверяет, правильное ли оно.

— Семь классов образования из Воронежа, — сказал он.

— По документам.

— По документам, — повторил он. Медленно, как пробует слова на вкус. — Ты сказал «по документам». Не «да».

Я смотрел на него.

— Сказал, — согласился я.

Рябов взял чайник, налил в оба стакана. Подвинул один ко мне.

— Ларин, — сказал он. — Я тридцать пять лет. Финская война, потом эта. В армии с двадцать четвёртого года — с восемнадцати лет. Я видел много людей. — Пауза. — Ты не тот, за кого себя выдаёшь.

Я молчал.

— Мне всё равно, — сказал он. — Я не Кратов. Моя работа — воевать и беречь людей. Твои документы — не моя работа. — Он взял стакан. — Но я хочу, чтобы ты знал: я вижу. Это важно — чтобы между командиром и его людьми не было иллюзий.

— Понятно, — сказал я.

— Воюй, — сказал он. — Так, как умеешь. Остальное — твоё дело.

Это было всё. Коротко, точно, без лишнего. Второй командир после Капустина, который принял правило: видит, молчит, работает.

Я поднял стакан.

— Спасибо.

— Не за что, — сказал Рябов. — Пей чай. Потом расскажу про взвод.

Взвод я принял на следующее утро.

Сорок три человека — трое сверх штатного числа, потому что батальон был усилен перед Ржевом. Три отделения, три командира. Я выстроил их у блиндажа в десять утра — мороз двадцать четыре градуса, дыхание видно, ноги у некоторых переминаются.

Смотрел на лица.

Это всегда первое — лица. Можно читать документы, можно спрашивать командиров отделений, но лица дают то, что нельзя записать. Страх или его отсутствие. Усталость — рабочая или ломающая. Скепсис к новому командиру — здоровый или ядовитый.

Я видел разное.

В первом отделении — сержант Кулик, лет двадцати восьми, плотный, смотрит прямо. Хорошо. Во втором — сержант Тарасов, моложе, нервный — не от страха, от темперамента. Это управляемо. В третьем — сержант Дёмин, самый опытный на вид, за сорок, держится отдельно от двух других. Это нужно будет понять.

Остальные сорок — разные. Молодые и немолодые, из разных частей, с разным опытом. Я не знал их ещё — они не знали меня.

— Меня зовут Ларин, — сказал я. — Лейтенант. Буду командовать взводом.

Тишина. Ожидали, что буду говорить дальше — про задачи, про дисциплину, про то, как мы победим.

Я не говорил этого.

— На сегодня всё, — сказал я. — Командиры отделений — ко мне через час.

Разошлись с удивлёнными лицами. Это было нормально — удивление лучше, чем равнодушие.

Кулик пришёл первым — ровно через час. Тарасов — чуть позже, на две минуты. Дёмин — на пять минут позже Тарасова. Это тоже информация: как человек относится ко времени, когда ему незачем торопиться.

Мы сидели в блиндаже, я задавал вопросы. Не про боевой путь — про людей. Кто в чьём отделении, кто с кем дружит, кто с кем конфликтует, кто надёжный в бою, кто надёжный только на словах.

Кулик отвечал коротко и точно. Тарасов — длинно и эмоционально, но информативно. Дёмин — с паузами, взвешенно.

После двух часов разговора я знал про взвод примерно то, что нужно знать в первую неделю.

— Дёмин, — сказал я, когда Кулик и Тарасов ушли.

— Да.

— Вы служите с двадцать девятого года?

— С двадцать восьмого, — поправил он.

— Тогда вы старше меня по опыту. И, очевидно, ожидали другого командира взвода.

Он смотрел на меня — ровно, без вызова, но и без подобострастия.

— Было дело, — сказал он.

— Хорошо, — сказал я. — Ценю прямость. Скажу прямо в ответ: я не буду мешать вашей работе. Если у вас есть мнение — говорите его мне, не за спиной. Если я делаю что-то неправильно — скажите тоже мне.

Он думал секунду.

— А если вы не согласитесь с моим мнением?

— Тогда объясню почему, — сказал я. — Если мои доводы слабее ваших — изменю решение. Если нет — буду делать по-своему. Но выслушаю всегда.

Он смотрел на меня долго.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Договорились.

Это было не полное доверие — до полного доверия нужен бой. Но это было рабочее начало.

Первые две недели я учил.

Не тактике — тактике учат в бою. Я учил тому, что можно передать до боя: как идти в лесу ночью, как занимать позицию быстро и тихо, как читать местность. Элементарные вещи, которые элементарными кажутся только пока не нужны по-настоящему.

Занятия проводил с отделениями по очереди — не со взводом целиком, с отделениями. Маленькая группа учится иначе, чем большая. В маленькой группе некуда спрятаться за чужой спиной.

Рябов наблюдал. Не вмешивался — просто иногда проходил мимо и смотрел. Один раз остановился, постоял минут десять, ушёл. Ничего не сказал.

На третий день занятий Дёмин подошёл после.

— Ларин.

— Да.

— Про переход через открытое пространство. Вы учите по-другому, чем в уставе.

— По-другому, — согласился я.

— Откуда?

— Из опыта.

— Устав тоже из опыта писан.

— Из другого опыта, — сказал я. — Устав писался для стандартных условий. Здесь — другие условия.

Он думал.

— Если особист спросит — как объяснять?

— Что инициативу в рамках задачи устав не запрещает, — сказал я.

Дёмин кивнул.

— Хитро.

— Честно, — поправил я. — Именно так и написано в уставе.

Он хмыкнул. Это был первый раз, когда я видел у него что-то похожее на улыбку.

Огурцов появился на пятый день.

Его перевели к нам из соседней роты — Рябов устроил, не объяснив причины. Просто однажды вечером Огурцов зашёл в блиндаж с вещмешком на плече.

— Сюда приписали, — сказал он.

— Знаю, — сказал я.

— Рябов?

— Рябов.

Огурцов поставил вещмешок, сел.

— Хороший человек, этот Рябов.

— Хороший, — согласился я.

— Видит что надо.

— Видит.

Огурцов достал кисет. Закурил. Посмотрел на меня.

— Как взвод?

— Нормально, — сказал я. — Дёмин сложный.

— Сложный — это хорошо или плохо?

— Хорошо, — сказал я. — Простые люди надёжны в простых ситуациях. Сложные — везде.

Огурцов думал.

— Логично, — сказал он. — Я не думал об этом так.

— Теперь будешь.

Он затянулся. Выдохнул.

— Петров придёт?

— Нет, — сказал я. — Петров остаётся в соседней роте. Рябов решил — нельзя всех знакомых в одно место. Это правильно.

— Правильно, — согласился Огурцов. — Но жалко.

— Видеться будем, — сказал я. — Батальон один.

— Это да.

Он докурил, лёг на нары. Через две минуты засыпал — как всегда, быстро и полностью. Огурцов умел спать при любом шуме и в любом положении. Это был навык, который я не мог перенять — мой сон стал чутким ещё с первых недель войны и таким и остался.

Я сидел и думал про взвод.

Сорок три человека. Трое командиров отделений — Кулик, Тарасов, Дёмин. Я знал их уже достаточно, чтобы начать работать по-настоящему. Кулик исполнителен и надёжен, но не инициативен — нужно давать ему конкретные задачи с чёткими рамками. Тарасов инициативен и энергичен, но торопится — нужно учить ждать. Дёмин умён и опытен — нужно дать ему пространство, и он сам найдёт правильный путь.

Три разных человека, три разных подхода. Взвод — это не сорок три одинаковых бойца, это сорок три отдельных задачи.

На двенадцатый день — первый серьёзный разговор с Рябовым.

Он вызвал меня вечером. Та же обстановка: чайник, два стакана, карта на стене. Но на этот раз он стоял у карты, когда я вошёл. Смотрел на неё, как смотрят на что-то неприятное, с которым нужно разобраться.

— Ларин. Смотри.

Я подошёл.

На карте — Ржев и окрестности. Немецкие позиции, наши позиции, направления предполагаемых ударов. Это я видел и сам — изучал с первого дня.

— Через неделю приказ на наступление, — сказал Рябов. — Предположительно. Лобовая атака на немецкие позиции вот здесь.

Он показал точку — деревня к западу, хорошо укреплённая. Я знал её: пулемётные гнёзда на флангах, миномёты в глубине, хороший обзор подходов.

— Лобовая, — повторил я.

— Лобовая, — подтвердил Рябов. — Приказ придёт сверху, я его выполнить обязан.

— Потери будут большие.

— Будут, — согласился он. — Меня это не устраивает.

Я смотрел на карту. Думал — быстро, как умел.

— Вот здесь, — сказал я, показав севернее деревни. — Лесной массив. Если подойти ночью, выйти в тыл — немцы окажутся между двух огней. Им придётся разворачиваться, это потеря времени. А за это время лобовая группа давит с фронта.

— Флангово-охватывающий манёвр, — сказал Рябов.

— Да. Но ночью, тихо, малой группой. Не ротой — взводом. Двадцать человек достаточно.

— Ночью через тот лес?

— Я хожу в худших местах, — сказал я.

Рябов смотрел на карту.

— Если обнаружат раньше времени — потеряем обоих.

— Не обнаружат, если правильно идти.

— «Правильно идти», — повторил он. — Ты опять говоришь так, как будто это само собой разумеется.

— Для меня — да, — сказал я.

Он смотрел на меня. Потом — на карту. Потом снова на меня.

— Ты не боишься брать ответственность.

— Боюсь, — сказал я. — Но не брать её — хуже.

Он молчал секунду.

— Хорошо, — сказал он. — Если приказ придёт — будем разговаривать. Тогда предложишь официально.

— Предложу.

— И ещё, — сказал Рябов. Он отошёл от карты, сел. Взял стакан. — Ты видел таких командиров — которые гонят людей на пулемёты по приказу, не думая?

— Видел, — сказал я.

— Как ты к ним относишься?

Честный вопрос. Рябов задавал только честные вопросы.

— По-разному, — сказал я. — Некоторые — трусы, прячутся за приказом. Некоторые — сломленные, уже не думают, просто выполняют. Некоторые — искренне верят, что так надо. Последних — жальче всего.

— Почему?

— Потому что их не переубедить, — сказал я. — Первых можно напугать ответственностью. Вторых — разбудить. Третьих — нет. Они убеждены, что правы.

Рябов слушал.

— А ты к какому типу себя относишь?

— К другому, — сказал я. — Который думает, что приказ — это задача. Задачу можно решить разными способами. Лобовая атака — один из способов. Обычно — худший.

— Комполка Зверев думает иначе.

— Я знаю, — сказал я.

— Конфликт неизбежен.

— Знаю, — повторил я.

— Не боишься?

— Боюсь, — сказал я. — Но мои люди — сорок три человека, которых я принял неделю назад. Я за них отвечаю. Не перед уставом — перед собой.

Рябов смотрел на меня долго.

— Это хорошая позиция, — сказал он наконец. — Опасная — но хорошая.

— Знаю.

— Я тебя прикрою, — сказал он. — Если что.

Это было сказано просто, без театра. Как бытовой факт — я прикрою. Именно это и делало его хорошим командиром: обещал только то, что мог сделать, и делал то, что обещал.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — сказал он. — Пей чай. Завтра рано.

В тот вечер я долго не мог уснуть.

Лежал на нарах, смотрел в потолок блиндажа — тёмный, с инеем по углам. Огурцов спал рядом — ровно, беззвучно.

Я думал про взвод.

Сорок три человека — теперь мои. Дёмин с его опытом и скептицизмом, который превращался в профессиональное уважение. Кулик, надёжный как хорошая винтовка. Тарасов, быстрый и горячий. И ещё сорок — которых я знал пока по именам и лицам, не глубже.

Через неделю, может через две — приказ на наступление. Лобовая атака на укреплённую деревню. Рябов сказал: будем разговаривать. Это значит: у меня есть шанс предложить другое. Шанс — не гарантия.

Я думал про Рябова.

Он сказал: ты не тот, за кого себя выдаёшь. Ему всё равно. Это было освобождающе — и одновременно тяжело. Освобождающе, потому что можно не тратить силы на легенду. Тяжело, потому что это третий человек, который видит — после Капустина и Зуева. И с каждым разом это видение точнее.

Зуев написал незаконченную фразу. Рябов сказал: не тот, за кого выдаёшь. Кто следующий?

Когда-нибудь кто-нибудь скажет точно. Может, это будет хорошо. Может — нет. Я не знал.

Снаружи — Ржев. Один из самых кровавых участков всей войны. Несколько месяцев боёв, которые дадут немного земли и много потерь. Это будет плохо, и я не мог изменить это в масштабе.

В масштабе взвода — мог попробовать.

Сорок три человека.

Я закрыл глаза.

Завтра рано. Рябов сказал.