Глава 4

Приказ пришёл восемнадцатого января.

Рябов вызвал меня в восемь утра. Зашёл ещё Лещенко — командир второй роты, немолодой капитан с обмороженными в сорок первом пальцами, он всегда держал руки в карманах. И Воскобойников из третьей — молчаливый, медлительный снаружи, но внутри быстрый. Я уже знал их обоих: в батальоне Рябова люди узнавали друг друга быстро, потому что Рябов не держал между ними стен.

Карта на столе. Рябов показал:

— Вот деревня Шелково. Вот немецкие позиции. Вот наш рубеж атаки. Приказ по корпусу: завтра в шесть утра — наступление по всему фронту. Направление для нашего батальона — Шелково, лобовая.

Лещенко смотрел на карту. Ничего не сказал — он вообще говорил мало.

Воскобойников тоже молчал.

Я смотрел на карту и считал. Расстояние от нашего рубежа до первых немецких позиций — метров шестьсот, всё открытое поле. Снег. Немецкие пулемёты просматривают поле насквозь. Слева — овраг, туда не уйдёшь. Справа — редкий кустарник, пятьдесят метров от дороги, потом тоже открыто.

Шестьсот метров по открытому полю под пулемётами.

— Сколько там немцев? — спросил я.

— Рота в деревне. Плюс огневые точки на флангах — два пулемётных гнезда точно, возможно больше.

— Артподготовка?

— Два орудия, пятнадцать минут.

— Два орудия и пятнадцать минут против роты в укреплённой деревне.

— Да, — сказал Рябов. Без интонации.

— У нас три роты?

— Три роты неполного состава. Суммарно около ста восьмидесяти человек.

Я смотрел на карту. Сто восемьдесят человек по открытому полю под пулемётами после пятнадцати минут артподготовки двух орудий. Я знал, что из этого выйдет. Знал в цифрах, которые потом войдут в документы как «потери в ходе операции».

— Товарищ майор, — сказал я.

— Говори.

— Предлагаю другой вариант.

В комнате стало тише. Лещенко поднял взгляд. Воскобойников перестал рассматривать карту и посмотрел на меня.

— Слушаю, — сказал Рябов.

Я объяснял минут десять.

Лесной массив севернее деревни — полтора километра, густой, ночью непросматриваемый. Если вывести взвод туда в ночь, до рассвета — выйдем в тыл к немецким позициям. Когда начнётся лобовая атака основных сил с юга — немцы окажутся между двух огней. Они вынуждены развернуться или отступить. Лобовая группа получит время и пространство.

— Лес ночью, — сказал Воскобойников.

— Лес ночью, — подтвердил я.

— Ты ходил по таким лесам ночью?

— Ходил.

— Ориентирование как?

— По компасу и по рельефу.

— А если немцы в лесу?

— Мы проверяли позавчера, — сказал я. — Разведка не обнаружила следов.

— Разведка не обнаружила — это не то же самое, что никого нет.

— Согласен, — сказал я. — Риск есть. Но он меньше, чем шестьсот метров по открытому полю.

Воскобойников посмотрел на Рябова.

Рябов смотрел на карту. Я видел, как работает его голова: взвешивает, считает, проверяет логику. Он делал это быстро и честно — без желания найти подтверждение заранее принятому решению.

— Лещенко, — сказал Рябов.

— М?

— Что думаешь?

Лещенко вынул руки из карманов — редкий жест, значило что-то серьёзное.

— Правильно думает лейтенант, — сказал он. — Только взвода мало. Нужно две группы. Одна с севера через лес, вторая — с востока по оврагу. Немцы распылятся на три стороны.

Рябов смотрел на карту.

— Две группы — это половина батальона в обходе, — сказал он.

— Треть, — поправил Лещенко. — Взвод Ларина плюс моё первое отделение. Тридцать-тридцать пять человек. Остальные — основная атака.

Я смотрел на Лещенко с уважением. Он развил мысль быстро и правильно — добавил то, что я не додумал.

— Рябов, — сказал я. — Это лучше, чем мой вариант.

— Знаю, — сказал Рябов. — Молчи пока.

Он думал ещё минуту. Потом поднял взгляд.

— Я выйду с этим на Зверева, — сказал он. — Предложу как альтернативу лобовой. Если откажет — выполняем приказ. Если разрешит — делаем так.

— Зверев откажет, — сказал Воскобойников.

— Может, — согласился Рябов. — Но я обязан предложить.

Зверев отказал в тот же день, к вечеру.

Рябов вернулся с совещания в штабе полка и сказал:

— Приказ остаётся. Лобовая в шесть утра. Зверев сказал — нестандартные манёвры нарушают взаимодействие с соседями.

— Соседи делают то же самое? — спросил я.

— То же самое.

— Тогда нестандартный манёвр нарушил бы взаимодействие только в том смысле, что мы потеряли бы меньше, — сказал я.

Рябов посмотрел на меня.

— Ларин.

— Да.

— Я слышу, что ты думаешь. Я думаю то же самое. Но приказ есть приказ. — Пауза. — Что можешь сделать в рамках приказа?

Это был правильный вопрос. Лобовая атака — задача. В рамках задачи есть пространство для решений.

Я думал.

— Взвод пойдёт не в первой волне, — сказал я. — Пустим вперёд тех, кто ведёт себя хуже всего под огнём — не трусов, а тех, кто паникует и ломает строй. Их место в первой волне, где хаос в любом случае. Мои люди — во второй. В первой волне всё перемешается, немцы сосредоточатся на ней. Вторая волна идёт в образовавшийся беспорядок немецкого огня.

— Это жестоко, — сказал Воскобойников. Он присутствовал при разговоре — Рябов его не отпускал.

— Это арифметика, — сказал я. — Первая волна потеряет много в любом случае — приказ лобовой. Я не могу этого изменить. Но могу сделать так, чтобы мои сорок три человека дошли.

Рябов молчал.

— Это в рамках твоих полномочий, — сказал он наконец. — Я не возражаю.

— И ещё, — сказал я. — Перед атакой нужно выявить немецкие пулемётные точки точнее. Разведка говорит — два гнезда. Мне нужно знать где они точно, до метра. Ночью перед атакой — один человек, тихо.

— Сам пойдёшь?

— Сам.

Рябов смотрел на меня.

— Каждый раз, когда нужно сделать что-то опасное в одиночку — ты идёшь сам.

— Я умею это лучше других.

— Может, — сказал он. — Но ты командир взвода. Если тебя убьют ночью перед атакой — взвод идёт в атаку без командира.

— Не убьют, — сказал я.

— Это не аргумент.

— Тогда аргумент другой: если я не знаю точно где пулемёты — взвод идёт вслепую. Это хуже, чем риск ночной разведки.

Рябов думал.

— Хорошо, — сказал он. — Но берёшь Огурцова.

— Огурцов нужен в атаке как командир—

— Берёшь Огурцова, — повторил Рябов. Голосом, который не обсуждался.

— Хорошо, — сказал я.

Огурцов воспринял новость без видимых эмоций.

— Ночью, — сказал он.

— В два. Атака в шесть. Нужно найти пулемётные точки и вернуться до рассвета.

— Далеко?

— Километр до позиций. Потом — смотреть.

— Мороз ночью будет двадцать пять.

— Будет.

Он думал секунду.

— Ладно, — сказал он. — В два так в два.

Я посмотрел на него.

— Семён.

— Да.

— Ты мог бы сказать «зачем нам самим, пошли кого-нибудь другого».

— Мог, — согласился он. — Но ты бы пошёл сам. Тогда смысл в чём?

— В том, что один — хуже, чем двое.

— Вот именно, — сказал он. — Поэтому я иду.

Это была его логика — простая, без украшений. Я иду, потому что ты пойдёшь, а одному хуже. Никакого героизма, никаких речей. Просто арифметика.

Я ценил это в нём больше, чем умел выразить словами.

В два ночи мы вышли.

Мороз был именно двадцать пять — я определял по тому, как воздух входил в лёгкие: не просто холодный, а с режущим краем. Снег скрипел под ногами, и это было плохо — скрип в морозную ночь слышен далеко. Мы шли медленно, выбирая где наст плотнее.

Немецкие позиции я знал по карте. Деревня Шелково — хаты по обе стороны дороги, колодец на въезде. Немцы держали крайние хаты как огневые точки, это стандартная схема. Пулемётные гнёзда — по данным разведки — правый и левый фланг въезда.

Нам нужно было подтвердить и уточнить.

Шли параллельно дороге, метров сто правее, лесополосой. Огурцов шёл вторым — дистанция три метра, как всегда. Я слышал его дыхание только когда оборачивался.

На опушке лесополосы залегли.

Деревня в двухстах метрах. Огни почти нет — немцы соблюдали светомаскировку. Но в двух местах, на флангах деревни, угадывались позиции: небольшие снежные брустверы, нетипичные для пейзажа.

Я смотрел двадцать минут.

Правый фланг — пулемётное гнездо примерно там, куда указывала разведка. Но не в крайней хате — за хатой, в огороде. Это меняло угол обстрела: они прикрывали поле правее, чем мы предполагали. Значит, правый фланг нашей атаки — более уязвимый, чем левый.

Левый фланг — разведка говорила: пулемётное гнездо у колодца. Я смотрел — не у колодца. Левее, у поваленного дерева. Это давало им более широкий сектор, но слепое пятно прямо по центру подхода.

Центр — уязвим. Если первая волна пойдёт по центру и достаточно быстро — у них будет несколько секунд до того, как пулемёты развернутся.

Я запомнил. Тронул Огурцова за плечо — уходим.

Возвращались тем же путём.

Огурцов шёл рядом — ближе, чем обычно, потому что на обратном пути можно было разговаривать тихо.

— Нашёл? — спросил он.

— Нашёл. Они не там, где думали.

— Лучше или хуже?

— По-другому, — сказал я. — Центр открытее, чем казалось. Правый фланг хуже.

Огурцов думал.

— Это можно использовать.

— Можно. Если пустить первую волну по центру — у неё есть шанс добежать до деревни раньше, чем пулемёты развернутся.

— А вторая волна?

— Вторая идёт через брешь, которую пробьёт первая.

— Первая потеряет много.

— Потеряет, — согласился я. — Но меньше, чем если по флангам. Центр — это шанс. Фланги — нет.

Огурцов шёл и молчал.

— Ларин.

— Да.

— Ты думаешь о людях в первой волне.

— Думаю.

— Их мы не спасём.

— Не спасём всех, — сказал я. — Но центральный подход даёт им больше шанса, чем фланговый. Это всё, что я могу.

— Это не очень много.

— Знаю, — сказал я.

Мы шли молча ещё несколько минут.

— Ларин.

— Да.

— Ты всегда так считаешь? Кого спасти, кого нет?

Я думал секунду.

— Я считаю, где риск меньше, — сказал я. — Это не то же самое, что решать кому жить.

— Разница тонкая.

— Разница принципиальная, — сказал я. — Я не решаю за людей. Я ищу путь, где их меньше погибнет. Это работа командира.

Огурцов думал долго. Потом сказал:

— Ладно. Принял.

Мы вернулись в лагерь в начале пятого. До атаки оставался час.

Рябова я нашёл в штабном блиндаже — он не спал, сидел с картой.

Я доложил: пулемёты не там, центральный подход открытее, правый фланг хуже. Он слушал, смотрел на карту, делал пометки.

— Центральный подход, — сказал он. — Это меняет расстановку.

— Меняет. Первая волна — по центру, быстро, не залегая. Вторая — я — следом, пока пулемёты перестраиваются.

— Это всё равно лобовая.

— Это лобовая с использованием уязвимости, — сказал я. — Разница есть.

— Есть, — согласился он. — Хорошо. Я скажу Лещенко и Воскобойникову.

Я встал.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Ты ночью провёл разведку, через час идёшь в атаку.

— Да.

— Спал?

— Нет.

Он смотрел на меня.

— После атаки — спишь. Приказ.

— Если будет после чего, — сказал я.

— Будет, — сказал он. Просто, без пафоса.

Я вышел.

В шесть утра началось.

Два орудия отработали пятнадцать минут — как и было обещано. Потом — тишина три секунды, и первая волна пошла.

Я стоял с взводом за небольшим пригорком, смотрел.

Первая волна шла по центру — так, как я сказал Рябову. Быстро, короткими перебежками. Немецкие пулемёты молчали первые секунд двадцать — именно то слепое пятно, которое я видел ночью. Потом заговорили оба — но первые ряды уже были на полпути.

— Вперёд, — сказал я.

Мой взвод пошёл.

Шестьсот метров по снегу под огнём — это не описывается точными словами. Это шум, дым, крики, и ноги которые несут тебя вперёд быстрее, чем ты успеваешь думать. Дёмин шёл справа от меня, Кулик слева. Огурцов — за спиной.

Правый пулемёт развернулся — я видел трассеры. Он бил левее нас. Хорошо.

Левый пулемёт — не работал. Может, заклинило. Может, первая волна накрыла расчёт.

Мы добежали до крайних хат.

Дальше — ближний бой в деревне. Это другая работа, не поле. Здесь я был дома.

Деревня Шелково была наша к восьми утра.

Немцы отошли — организованно, не в панике. Они были профессионалы.

Потери нашего батальона: сорок один человек. Треть из них — из первой волны, на открытом поле. Это было много. Это было меньше, чем если бы шли все по флангам.

Мой взвод: двое раненых, один убитый — молодой боец из первого отделения, Кулик потом сказал его имя: Захаров, двадцать лет, из Тулы.

Я записал имя в тетрадь.

Рябов нашёл меня у колодца. Посмотрел на взвод — пересчитал взглядом.

— Потери?

— Захаров, — сказал я. — Двое ранены, идут сами.

— Хорошо.

— Недостаточно хорошо, — сказал я.

— Нет, — согласился он. — Недостаточно. Но лучше, чем могло быть.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Ты не спал, — сказал он.

— Ночью разведка.

— Знаю. Ты не спал. — Пауза. — Иди. Я сказал — после атаки спишь.

— Нужно проверить позиции—

— Лещенко проверит, — сказал он. — Иди спать, Ларин. Это приказ.

Я посмотрел на него.

— Слушаюсь.

Он кивнул.

— Ты хорошо работал, — сказал он. — Центральный подход — правильно.

— Захаров всё равно погиб.

— Захаров погиб бы раньше, по флангу, — сказал Рябов. — Это не утешение. Но это правда.

Я знал, что это правда.

Знал — и всё равно записал его имя.

Захаров. Двадцать лет. Тула.

Это тоже работа командира.