Глава 5

Зверев вызвал меня на третий день после Шелково.

Я ожидал этого. Не потому что предвидел — просто знал тип людей, к которому он относится. Люди этого типа не прощают, когда кто-то делает правильно то, что они запретили делать. Это воспринимается не как польза для дела, а как личный вызов.

Штаб полка располагался в каменной постройке на краю деревни — бывший склад, судя по размерам и запаху. Зверев сидел за столом, когда я вошёл. Среднего возраста, грузный, с лицом человека, привыкшего к тому, что его слушаются.

— Старший лейтенант Ларин? — сказал он.

— Лейтенант, — поправил я.

— Скоро старший лейтенант, — сказал он. — Если доживёте.

Это должно было звучать угрожающе. Прозвучало как констатация.

— Слушаю, товарищ полковник.

Он смотрел на меня секунду. Потом положил на стол лист бумаги.

— Объясните вот это. Приказ по батальону о расстановке атакующих волн при штурме Шелково. Вы изменили порядок волн без согласования с моим штабом.

— Я согласовал с командиром батальона, — сказал я.

— Командир батальона не имеет права—

— Командир батальона отвечает за выполнение тактической задачи в рамках оперативного приказа, — сказал я. — Оперативный приказ определял задачу — взять Шелково. Тактическое решение — полномочия батальона.

Зверев смотрел на меня.

— Вы цитируете мне устав.

— Я объясняю основание для решения.

— Ваше решение нарушило взаимодействие с соседями.

— Соседи держали свои направления, — сказал я. — Наш батальон взял Шелково с потерями втрое меньше запланированных. Взаимодействие не нарушалось — временной график выполнен.

Зверев помолчал. Я видел, как он ищет точку для давления, и не находит. Задача выполнена. Потери меньше. Устав не нарушен. Всё правильно.

Это злило его больше, чем если бы я ошибся.

— Ларин, — сказал он. — Я не знаю, откуда вы взялись и почему вас держат в батальоне. Мне говорят — хороший командир взвода. Я вижу человека, который считает, что умнее командира полка.

— Я не считаю, что умнее вас, — сказал я. — Я считаю, что конкретное тактическое решение в конкретном бою было правильным. Это разные вещи.

— Мне не нужны умники.

— Понимаю, — сказал я. — Но мне нужно, чтобы мои люди возвращались живыми. Насколько это совместимо с вашими пожеланиями — давайте найдём.

Долгая пауза.

Зверев смотрел на меня. Я смотрел на него — спокойно, без вызова. Не потому что не боялся — полковник мог сделать много неприятного. Но страх не менял того, что было правдой.

— Свободны, — сказал он наконец.

Я встал, вышел.

Рябов ждал у входа в склад. Он знал, куда меня вызвали — конечно знал, в батальоне ничего не скрывалось.

— Живой? — спросил он.

— Живой.

— Что сказал?

— Что не нужны умники.

Рябов кивнул — как будто это было ожидаемо.

— Зверев хороший командир в стандартной ситуации, — сказал он. — В нестандартной — хуже.

— Знаю.

— Он тебя запомнил.

— Знаю и это.

— Будь аккуратен.

— Буду, — сказал я. — Но не настолько, чтобы перестать делать правильно.

Рябов посмотрел на меня.

— Это тонкая грань.

— Знаю, — согласился я. — Хожу по ней с июня сорок первого.

Он хмыкнул — тихо, без улыбки. Это был его способ согласиться с чем-то, что ему нравилось.

Следующий приказ на наступление пришёл через неделю.

Деревня Петрово — километрах в пяти восточнее Шелково. Немецкая оборона там была другая: не в домах, а в траншеях, грамотно выкопанных по всем правилам. Артподготовка — снова два орудия, снова пятнадцать минут.

Я смотрел на карту и думал: Зверев не изменился. Одна и та же схема — лобовая атака, минимальная артподготовка, расчёт на то, что пехота добежит быстрее, чем немцы перезарядят. Иногда это работает. Чаще — нет.

Рябов собрал нас вечером перед атакой.

— Приказ стандартный, — сказал он. — Но я хочу слышать мнения. Ларин?

— Слева от деревни — овраг, — сказал я. — Мелкий, но достаточный, чтобы по нему подойти к немецким траншеям с фланга. Если один взвод уйдёт по оврагу ещё ночью — утром они будут в пятидесяти метрах от левого фланга немецкой обороны. Когда начнётся основная атака — ударят с фланга одновременно.

— Кто пойдёт по оврагу?

— Мой взвод.

— Твой взвод уже делал это под Шелково, — сказал Рябов.

— Потому что умеет.

Лещенко кивнул из своего угла — молча, как всегда.

— Зверев не санкционирует, — сказал Воскобойников.

— Зверев не будет знать, — сказал Рябов. — Я напишу в приказе: взвод Ларина обеспечивает фланговое охранение. Это не ложь — он охраняет фланг изнутри.

Воскобойников смотрел на него.

— Это рискованно для вас.

— Всё рискованно, — сказал Рябов. Его любимый ответ. — Ларин, выходите в два ночи. Основная атака — шесть утра.

Мы выходили в два.

Дёмин шёл рядом. Я взял его специально — он знал ночные марши, у него было то качество, которое я называл про себя «тёмное зрение»: умел замечать изменения в темноте раньше, чем они становились очевидны.

— Дёмин, — сказал я тихо на марше.

— Да.

— Ты предложил идею с овражным подходом.

— Вы развили.

— Нет. Ты предложил — я только оформил. — Пауза. — Говори чаще.

Он шёл молча секунду.

— Я привык, что командиры не спрашивают, — сказал он.

— Я спрашиваю.

— Вижу.

— Тогда говори.

Он кивнул в темноте. Я не видел — почувствовал по тому, как изменилось его дыхание.

Овраг нашли через полчаса. Неглубокий, метра полтора, дно промёрзшее. Идти можно, только тихо — мёрзлая земля звенит под ногами как стекло. Я пустил людей по одному, с интервалом десять метров.

Шли два часа.

В четыре утра вышли на позицию — пятьдесят метров от левого фланга немецких траншей, в густом кустарнике. Легли. Ждали.

Холодно было до такой степени, что это перестало быть неприятностью и стало просто фактом. Минус двадцать восемь — я определил по тому, как прихватывало пальцы даже в рукавицах. Люди лежали молча. Тарасов рядом со мной — он напросился, я не стал отказывать. В нём было много энергии, и лучше было направить её в дело, чем оставить в лагере.

В начале шестого я тихо прошёл по цепочке — проверить.

Кулик лежал у правого края, смотрел в сторону немецких траншей. Нормально. Дёмин — в центре, спокоен. Тарасов — слева, пальцы несут приклад правильно. Хорошо.

Огурцов лежал последним в цепочке.

— Как? — спросил я.

— Холодно, — сказал он шёпотом.

— Терпишь.

— Терплю. — Пауза. — Ларин.

— Да.

— Когда это кончится — я возьму отпуск.

— После войны, — сказал я.

— Именно, — сказал он. — Возьму отпуск и поеду домой. Посмотрю на корову.

— Маруська, — вспомнил я.

— Маруська. Если живая ещё.

— Живая, — сказал я. Не знал — просто сказал.

— Хорошо, — сказал Огурцов. И снова уставился в темноту.

В шесть ровно загрохотали два орудия.

Пятнадцать минут артподготовки — снова. За это время я поднял взвод из кустарника и вывел поближе к траншеям — метров на двадцать пять. Немцы в это время прятались от снарядов, не смотрели.

В шесть пятнадцать — тишина. Три секунды, пока немцы выбирались из укрытий.

Основная атака пошла с востока — я слышал по выстрелам.

— Вперёд, — сказал я.

Мы ударили с фланга.

Двадцать пять метров — это секунды бега. Немцы ещё не успели развернуть пулемёты в нашу сторону, когда мы были уже в траншее.

Траншейный бой — это отдельная работа. Узко, шумно, близко. Граната в один конец, потом идёшь следом. Кулик работал хорошо — методично, без лишнего движения. Тарасов слишком горячился, но энергии хватало на троих. Дёмин — точно, как я и знал.

Огурцов прикрывал выход из траншеи — если кто-то побежит, он остановит.

Левый фланг немецкой обороны рассыпался за двенадцать минут.

Основная атака добила остальное.

Петрово взяли к восьми утра.

Потери нашего батальона — двадцать три человека. Меньше, чем в Шелково. Это было хорошо.

Мой взвод — трое раненых. Один серьёзно: Тарасов, осколок в бедро, сам идти не мог. Убитых не было.

Я сидел у стены одной из немецких траншей и записывал в тетрадь.

Не имена убитых — в этот раз было что-то другое. Я записывал схему атаки: как шли по оврагу, как выходили на позицию, что сработало, что можно было сделать быстрее. Это тоже стало привычкой — разбирать каждый бой сразу, пока свежо.

Дёмин подошёл, сел рядом.

— Записываете?

— Записываю.

— Зачем?

— Потому что то, что не записано — не существует, — сказал я. Зуевская фраза. Она сидела во мне крепко.

Дёмин смотрел на тетрадь.

— Это схема атаки?

— Да. Что работало, что нет.

— Тарасов вошёл в траншею раньше, чем нужно было, — сказал Дёмин. — Поэтому и осколок.

— Знаю. Это тоже запишу.

— Ему скажете?

— Скажу, когда вернётся из санбата, — сказал я. — Прямо и без лишних слов. Он поймёт.

Дёмин помолчал.

— Ларин.

— Да.

— Вы каждый раз после боя что-нибудь пишете?

— Каждый раз.

— С июня?

— С июня.

— Тетрадей много?

— Три, — сказал я. — Эта — четвёртая начата.

Он смотрел на меня с тем особым выражением, которое я видел у него редко — когда что-то удивляло его по-настоящему.

— Вы очень странный командир, — сказал он.

— Говорили мне, — согласился я.

— Нет, я серьёзно, — сказал он. — Я служу с двадцать восьмого года. Много командиров видел. Вы — другой.

— Чем?

— Вы думаете о людях как об инструменте, — сказал он. — Но при этом — не как о расходнике. Это редко совмещается.

Я посмотрел на него.

— Продолжай, — сказал я.

— Большинство командиров либо думают о людях как о расходнике — тогда они эффективны, но цена высокая. Либо думают о людях как о ценности — тогда они добрые, но часто медлят. Вы — и то, и то. Это странно.

— Это не странно, — сказал я. — Это просто понимание, что плохой инструмент — это убитый человек. Хороший инструмент — живой и умелый. Поэтому выгоднее держать живым.

Дёмин думал.

— Это очень холодное объяснение.

— Холодное, — согласился я. — Но оно ведёт к тому же результату, что и тёплое. А иногда — лучше.

Он молчал долго.

— Ладно, — сказал он наконец. — Принял.

Встал, пошёл к своему отделению.

Я смотрел ему вслед и думал: вот человек, который принимает объяснения, которые ему не нравятся, если они логичны. Это редкость. Дёмин стоил трёх Тарасовых по части мышления — и Тарасова по части действия в бою.

Разные люди. Оба нужны.

Зверев приехал к полудню.

Не ко мне — к Рябову. Я видел из-за угла, как они разговаривали у штабного блиндажа. Зверев говорил, Рябов слушал. Выражение лица у Рябова было такое, каким бывает у человека, который принял удар и стоит прямо не потому что не больно, а потому что решил стоять.

Потом Зверев уехал.

Рябов нашёл меня вечером.

— Он видел мой приказ о «фланговом охранении», — сказал он.

— И?

— Сказал, что это формальное нарушение субординации. Что я должен был согласовать.

— Вы согласовали с командиром батальона.

— Именно это я ему и сказал, — сказал Рябов. — Он сказал: в следующий раз — отстраню.

Я смотрел на него.

— Он может?

— Может, — сказал Рябов. — Если захочет. Пока не захотел — потому что результат хороший. Двадцать три потери против шестидесяти расчётных.

— Следующий раз будет хуже, — сказал я. — Он не отступит.

— Я знаю, — сказал Рябов. — Поэтому предупреждаю.

— Что делать?

Он думал секунду.

— Ничего, — сказал он. — Работать как работаешь. Я прикрою сколько смогу. Когда не смогу — скажу заранее.

— Рябов.

— Да.

— Вы рискуете из-за меня.

— Нет, — сказал он. — Я рискую из-за двадцати трёх потерь вместо шестидесяти. Ты просто способ это сделать.

Я смотрел на него.

— Это холодное объяснение.

— Всегда, — сказал он. — Ложись спать. Завтра рано.

Огурцов нашёл меня, когда я уже почти засыпал.

— Ларин.

— Да.

— Тарасова забрали в санбат. Он спрашивал — долго ли.

— Осколок из мышцы вынут. Недели три, может меньше.

— Он злится.

— На кого?

— На себя, — сказал Огурцов. — Говорит: поторопился.

— Правда поторопился.

— Я ему так и сказал.

— И?

— Он согласился. Потом спросил: Ларин знает? Я говорю — знает. Он говорит: скажите, что исправлюсь. Я говорю: скажу.

Я смотрел в потолок блиндажа.

— Скажи ему: верю.

— Скажу.

Огурцов помолчал.

— Ларин.

— Да.

— Сегодня было хорошо.

— Тарасов в санбате.

— Тарасов живой, — сказал Огурцов. — Это хорошо. Мог не быть.

Я думал.

— Хорошо, — согласился я. — Но в тетради — трое раненых.

— Ты записываешь раненых тоже?

— Записываю.

— Зачем?

— Потому что раненый — это тот, кого не уберёг полностью, — сказал я. — Убитый — не уберёг совсем. Разница есть, но в одну сторону.

Огурцов молчал секунду.

— Ты слишком строг к себе.

— Нет, — сказал я. — В самый раз.

Он ещё помолчал.

— Ларин.

— Да.

— Кулик спрашивал — когда следующее наступление.

— Через неделю, наверное.

— Он говорит: взвод готов.

Я думал секунду.

— Скажи ему — я знаю. И что готов — хорошо. Но пусть помнит: каждый бой — отдельный. Готовность с прошлого не переносится.

Огурцов думал.

— Это умно.

— Это практично, — поправил я.

— Одно и то же, — сказал Огурцов. И ушёл.

Я лежал и думал о Звереве.

Конфликт с ним был неизбежен — я понимал это с первого дня. Не потому что я плохой подчинённый. А потому что есть тип командиров, для которых главное — порядок подчинения, а не результат. Для них правильный приказ, выполненный с большими потерями, лучше, чем неправильный приказ, выполненный с малыми. Потому что первое — это система, второе — самоуправство.

Я не соглашался с этой логикой. И никогда не соглашусь.

Рябов говорил: прикрою сколько смогу. Это было важно. Рябов понимал разницу между системой и результатом — и выбирал результат, прикрывая это системными формулировками. «Фланговое охранение.» Умно.

Но Зверев становился злее.

Я думал: сколько у нас времени до открытого столкновения. Не знал. Но чувствовал — недолго.

Пока Рябов рядом — можно работать.

Когда Рябова не будет рядом — придётся думать иначе.

Эта мысль пришла сама, без предупреждения. Я не понял сначала, откуда она. Потом понял: Рябов сказал вчера — «война, это не про победу, это про то, кем останешься после». Сказал так, как говорят люди, которые думают о себе в прошедшем времени.

Я отогнал эту мысль.

Не потому что боялся думать о плохом — я думал о плохом методично, это часть работы. А потому что сейчас думать об этом было не время. Сейчас — взвод, Зверев, следующая атака.

Тетрадь лежала рядом.

Я открыл, перелистнул. В начале первая запись — «Сорок второй год. Первая неделя.» Потом имена: Захаров. Потом разборы боёв. Потом снова имена: ещё двое из Шелково, которых я записал потом, задним числом.

Сейчас: трое раненых из Петрово. Тарасов, Евсеев, Сомов.

Я закрыл тетрадь.

Шесть имён за две недели. Это меньше, чем если бы действовали по приказу Зверева — я знал это, я считал. Но шесть — это шесть.

Каждое имя — это что-то, что можно было сделать чуть иначе.

Или нет.

Не всегда знаешь.

Именно поэтому и записываешь.