Глава 25

Первая полоса упала к десяти утра.

Это было ожидаемо — первая полоса по плану и должна была упасть. Она была построена не для удержания, а для замедления: насытить минами, противотанковыми ежами, узкими проходами, чтобы немецкая колонна потеряла темп. Темп противника — главное, что мы могли у него отнять в первые часы.

К одиннадцати — потеряли пятнадцать танков противника на минных полях, ещё восемь — на противотанковых батареях охранения. Свои потери на первой полосе — пятьдесят два убитых, сто восемнадцать раненых. Передовые части первого полка отошли на главную полосу по плану.

Главная полоса встретила в одиннадцать пятнадцать.

Я стоял в штабе Бережного — командный пункт дивизии, в трёх километрах от главной полосы, в добротном блиндаже на восемь накатов. Связь работала: радио, телефон, нарочные. Бережной сидел у стола с картой, в наушниках. Огурцов — у входа, в углу, со своим обычным умением занимать неприметное место.

Я смотрел на карту.

Бережной смотрел на меня.

— Серёжа.

— Да.

— Что не так?

Я посмотрел.

— Ничего не так.

— Не «ничего». Ты молчишь, как ты молчал в Сталинграде, когда что-то не нравилось.

Я думал.

— Их штаб не торопится.

— Что — не торопится?

— Они вторую полосу должны уже прощупывать. По темпу — должны были начать к одиннадцати. Сейчас одиннадцать двадцать. Они замедлились.

— Это хорошо.

— Это — странно. У них график. Они от графика не отходят, если что-то не складывается. Что-то не складывается.

Бережной смотрел.

— Может, мы лучше работаем?

— Может. А может — они перегруппировываются. Это разное.

— Что это значит?

— Если перегруппировываются — следующий удар будет не там, где первый. Они нащупали слабое место и переносят туда.

— Где у меня слабое место?

Я подвинулся к карте.

— Стык между первым и третьим полком. Третий — справа, в лесном массиве. Первый — в центре. Между ними — заболоченная балка, я её на третий день обхода смотрел. Вы решили, что балка непроходима для танков.

— Решили.

— Не для всех танков. Для лёгких — проходима. И для пехоты — точно.

— У них там не должно быть лёгких. Они идут средними и тяжёлыми.

— У них в авангарде разведбат. У разведбатов лёгкая бронетехника бывает.

Бережной смотрел на карту минуту.

— Если они пойдут через балку — они выходят в тыл первого полка.

— Точно.

— И — в правый фланг главной полосы.

— Точно.

— Чёрт.

Бережной взял трубку.

— Лысенков. Третий полк.

Связист набрал. Через двадцать секунд голос Лысенкова — командира третьего полка — пробился сквозь треск.

— Слушаю.

— У тебя по балке между нами и Сидоровым — что?

— Охранение. Полроты. Там танки не пройдут.

— Лёгкие пройдут. Усиль. Всё, что есть подвижного — туда. Срочно.

— Так точно.

— И ещё: подвижную узловую — половину туда. Дивизион противотанковый, две батареи — туда же. На направление балки. Я отдаю приказ через пять минут.

— Так точно.

Бережной положил трубку. Посмотрел на меня.

— Серёжа. Если ты ошибся, я только что сорвал свою же подвижную группу с главного направления.

— Если я ошибся — у тебя ещё есть три батареи плюс танки. Главное направление не оголено.

— Согласен.

— А если прав — мы успели.

Бережной кивнул. Дал команду по подвижной группе.

Через сорок минут стало ясно — я был прав.

В балке завязался бой. По донесению Лысенкова — два немецких разведбата, лёгкие танки и бронетранспортёры, около двух батальонов пехоты. Точно как я предположил: они нащупали стык и попытались войти.

Подвижная группа Бережного успела за двадцать минут до их появления у главной полосы. Дивизион семидесятшестимиллиметровых развернулся в лесу с фланга, танковый батальон встретил их во фронтальной засаде. Рота автоматчиков — обеспечивала связь между.

Бой длился три часа. К пятнадцати — балка была за нами. Немцы оставили в ней семь лёгких танков, четыре бронетранспортёра, около ста восьмидесяти убитыми. Наши потери в подвижной группе — двадцать три убитых, сорок девять раненых.

Бережной в трубку — Лысенкову:

— Удержать.

— Удержим.

— Подвижную — обратно к стыку, но на новой позиции. Ближе к балке. Они попробуют ещё.

— Так точно.

Бережной положил трубку. Посмотрел на меня.

— Серёжа. Спасибо.

— Не за что.

— Если бы ты не сказал про балку — мы бы потеряли первый полк.

— Ты бы и сам подумал. Через час, может, два. Я просто думал быстрее.

— Час-два — это много.

— Это много.

Огурцов из угла подошёл с кружкой воды. Поставил передо мной.

— Серёж.

— Да.

— Пей. Ты с трёх не пил.

Я выпил. Не заметил — действительно, с трёх ночи. Огурцов умел замечать такие вещи.

— Спасибо, Сёма.

— Не за что.

К концу дня по всей нашей полосе — тяжёлые бои, по нашему сектору — относительно успех. Бережной по донесениям соседей: на южном фасе у нас держат, на северном — где-то прорвали первую полосу глубже, чем на полосы.

К двадцати ноль-ноль я лёг — на час, не больше. Огурцов уговорил.

— Серёж.

— Я ещё работаю.

— Один час. Иначе через два часа от тебя не будет толку.

Я лёг. Уснул сразу.

Огурцов меня разбудил в двадцать один пятнадцать — ровно через час пятнадцать. Бережной сидел у карты — он не ложился. У него были другие нагрузки — он видел всё своими глазами и дышал ровнее.

— Что?

— Затишье на нашем секторе, — сказал Бережной. — Они оттянулись назад на ночь. Готовят утро.

— Хорошо.

— На северном — другое. Прорыв.

— Где?

— У соседей слева. На стыке шестидесятой армии и Брянского фронта. Большой прорыв — танковая группа вошла в глубину на восемь километров.

— Какая дивизия впереди этого прорыва?

— Шмыгалёвская.

Я молчал.

— Серёжа.

— Да.

— Шмыгалёва ввели в дело сегодня в шестнадцать.

— Откуда знаешь?

— Лично сообщили из штаба фронта. Они знают, что у нас связь с Шмыгалёвым.

— Они держат?

— Держат пока. Удар идёт прямо на них.

Я смотрел на карту.

— Бережной.

— Да.

— Я туда не поеду.

— Знаю.

— Не «знаю». Скажу тебе зачем. Я сейчас тебе нужнее. У меня — рабочая привязка. Если я уеду — мы её потеряем.

— Знаю.

— Шмыгалёв со Шукшиным справятся. У них — Дёмин. У них — Корнилов. У них — Безуглов. Они думают — за себя.

— Я тебя и не отпускаю.

Он сказал это спокойно. Не потому, что не позволил бы — потому что мы оба знали правило: рабочая привязка дороже сентиментальной.

Я кивнул.

— Информация по Шмыгалёву — каждые три часа. Можно?

— Можно.

— Спасибо.

Я снова посмотрел на карту.

В моей голове — Шмыгалёв, Шукшин, Дёмин, Кулик, Тарасов (нет, Тарасов не там, он на курсах с июня). Корнилов, Безуглов, Гаранин. Все они — сейчас, в эту секунду — где-то под прорывом немецкой танковой группы, которая прошла восемь километров за полдня.

Это была — большая работа. Сильнее, чем то, что они видели в марте.

Я попытался — и не смог — представить, как они держат. Сейчас. Без меня.

Огурцов смотрел на меня.

— Серёж.

— Да.

— Они держат.

— Откуда знаешь?

— Они умеют держать. Ты их научил два года.

— Я их не научил всему.

— Ты не научил всему. Но научил — главному. Думать. И — рядом стоять. Они — стоят.

Я кивнул.

Заставил себя — кивнуть.

На второй день Курска у нас на южном фасе всё стояло на пределе.

Немцы прорвали главную полосу в двух местах, дошли до зазора между второй и третьей. В зазоре — наша подвижная группа Бережного. Танковый батальон вступил в встречный бой в шесть утра.

Я снова стоял у карты в штабе. Бережной — у телефонов. Между нами — постоянное движение связистов, посыльных, командиров мелких подразделений.

К десяти утра танки Бережного подбили семнадцать немецких при потере девяти своих. Это был — почти равный размен, и в наших условиях это уже считалось победой. Подвижная группа удержала зазор.

К двенадцати — подошёл резерв из армии. Армия выделила Бережному ещё батальон танков и истребительно-противотанковую бригаду. Это было хорошо — значит, наверху видели наш сектор как опорный.

К четырнадцати — пришла записка от Сереброва. Не по обычной связи — через адъютанта, кратко.

«Шмыгалёв удержал стык. Потери дивизии — за двадцать процентов. Дёмин ранен в плечо, в строю. Шукшин невредим. Подробности позже.»

Я перечитал.

«Дёмин ранен в плечо, в строю». Это значило — лёгкое. Третий или четвёртый раз у него лёгкое — он умел получать ранения, не выпадая из боя.

Шукшин невредим. Дёмин в строю.

Про остальных — ничего.

Я сложил записку, положил в карман.

— Бережной.

— Да.

— Шмыгалёв удержал.

— Хорошо.

— Дёмин ранен лёгко.

— Знаю Дёмина. Он ранен много раз.

— Это — уже семь.

— Значит, восьмой будет нормально.

— Не шути про это.

— Не шучу. Я серьёзно. У некоторых получается. Дёмин — из таких.

Я кивнул. Не стал спорить.

К шестому июля наш сектор стабилизировался.

Немцы выдохлись на главных направлениях. У них кончался темп, кончалось топливо для подвижных колонн, кончалось боеприпасов для артиллерии. Их штаб начал — не отступать, но — сжиматься. Перестраивать удары на узкие направления вместо широких.

Я смотрел на карту утром седьмого. Бережной — рядом.

— Серёжа.

— Да.

— Они уже не наступают.

— Не наступают. Они — нащупывают.

— Что ищут?

— Слабину. Любую. Они понимают, что широкий фронт у них не идёт.

— У меня — нет слабины.

— Уверен?

— Уверен. Мы три дня дошлифовывали.

Я не спорил. Бережной — действительно знал свою дивизию.

К обеду пришёл доклад от Лысенкова.

— Товарищ полковник. На моём правом фланге — попытка прорыва, силами батальона. Отбили. Потеряли двенадцать убитых.

— Кто командовал у нас отражением?

— Первая рота моего третьего батальона. Командир — старший лейтенант Кудрявцев.

Я знал это имя. Кудрявцев — тот молодой ротный, который семнадцать дней назад на собрании командиров спросил меня: «А если ошибусь?»

— Кудрявцев цел? — спросил я.

— Кудрявцев погиб.

Молчание.

— Как погиб? — спросил Бережной.

— Подбежал к подбитому танку — там горел экипаж. Пытался открыть люк, чтобы вытащить. Танк взорвался.

— Кто-то ещё с ним?

— Двое бойцов. Все трое.

Бережной молчал. Я — тоже.

— Спасибо, Лысенков, — сказал Бережной наконец. — Принято.

Положил трубку.

Долго не смотрел на меня. Я тоже — не смотрел. Это было — личное. Кудрявцев был его, не мой. Но мы оба слышали тот его вопрос на собрании.

— Серёжа.

— Да.

— Он подбежал — потому что подумал. Не «исполнил приказ», не «по уставу». Подумал.

— Знаю.

— И — погиб.

— Знаю.

— Это — что?

Я думал.

— Это — цена, Бережной. Когда учишь людей думать — некоторые из них думают так, что попадают туда, куда уставный человек не попал бы.

— Это плохо?

— Это — цена. Плохо или хорошо — не я решаю. Это просто — то, что есть.

— Я скажу тебе — что я об этом думаю.

— Слушаю.

— Я скажу — стоит. Один Кудрявцев — стоит десяти уставных, которые не думают. Потому что один Кудрявцев в живых — спасает целый взвод. Один Кудрявцев в мёртвых — спасает экипаж танка, который мы могли бросить.

— Ты так думаешь.

— Я так думаю.

— А я — не уверен.

— Я знаю, что ты не уверен.

Бережной смотрел на меня.

— Серёжа.

— Да.

— Ты пишешь имена в тетрадь.

— Пишу.

— Кудрявцева запиши.

— Запишу.

— И — когда будешь писать — помни: он умер думая. Это лучше, чем многие.

Я кивнул.

Достал тетрадь. Открыл. Записал — старший лейтенант Кудрявцев, имя я узнаю позже. Дата: седьмое июля сорок третьего. Место — балка между первым и третьим полком восемнадцатой гвардейской.

Закрыл.

Положил.

К десятому июля Курская оборонительная операция стабилизировалась.

На южном фасе немцы прорвали оборону в одном месте — у Прохоровки, далеко от нас. Там, по донесениям, шёл встречный танковый бой. Я знал из той жизни — это было одно из самых больших сражений всей войны. Здесь, у нас, оно было другим именем — но я знал.

На северном фасе — наши держались. Шмыгалёвская дивизия — выстояла, понеся очень тяжёлые потери, но удержала стык.

Десятого вечером пришла третья записка от Сереброва.

'Майор. По шмыгалёвской дивизии — окончательные сведения. Потери — двадцать восемь процентов личного состава. Из ваших знакомых: Корнилов — ранен тяжело, в санбате, выживет. Безуглов — невредим. Гаранин — невредим. Дёмин — продолжает в строю. Шукшин — невредим.

Капитан Кулик — погиб седьмого июля при отражении атаки на стыке между его ротой и соседней. Подбил из ПТР два танка лично, третий накрыл его.

Мне жаль. С. Серебров.'

Я прочитал три раза.

Кулик — погиб седьмого июля.

В тот же день, когда у нас погиб Кудрявцев.

Я не помнил сразу — в тот же час, в тот же час.

Я сидел, держал записку. Огурцов был рядом, читал из-за плеча — он умел читать молча, не вмешиваясь.

— Сёма.

— Да.

— Кулик.

— Знаю. Слышал, как Бережной мне говорил.

— Кулик с июня сорок второго.

— Сорок второго августа. Перед Сталинградом. Я помню.

— Тринадцать месяцев.

— Тринадцать.

— Ротный.

— Ротный.

— И — два танка лично.

— Кулик умел стрелять. С Прилеп.

Помолчали.

— Серёж.

— Да.

— Записывай.

Я открыл тетрадь.

Кулик — Иван Степанович. Девятьсот восемнадцатый год рождения. Деревня Прилепы. Капитан. Командир первой роты пятого батальона сто двадцатой стрелковой дивизии. Пал — седьмое июля сорок третьего, на стыке у Малоархангельска.

Записал.

Закрыл.

Положил.

— Сёма.

— Да.

— Это — двадцать восьмой.

— Знаю. Считал тоже.

— Из тех, кто был ближний.

— Кулик был ближний.

— Да.

Помолчали ещё.

Огурцов закурил у стола — Бережной разрешал. Дым пошёл вверх, к потолочному вентилю.

— Серёж, — сказал Огурцов.

— Да.

— Кулик у нас был — какой?

— Тихий. Делал, не болтая. Как ты.

— Как я. — Огурцов кивнул. — Я думал так. Мы были чем-то — похожи. Не лицом — сутью.

— Ты и сейчас — рядом.

— Я рядом. Кулик — нет. Это разное.

Я смотрел на тетрадь, лежавшую на столе.

В ней было сейчас — двести сорок четыре имени. С нынешнего боя — около сорока новых. Точное число я подсчитаю потом, когда придут полные сводки. Кулик — двадцать восьмой из ближнего круга. Из всех — четыреста шестьдесят какой-то.

Это не считалось одинаково — двадцать восьмой и четыреста шестидесятый.

Двадцать восьмой — это имя, которое я знал в лицо.

Четыреста шестидесятый — это фамилия в списке.

Я не разделял их в тетради. Все писались одинаково, в столбик. Это был мой принцип — не разделять. Но в голове — они были разные. И я этого не мог себе запретить.

Двенадцатого июля — нам пришёл приказ о переходе в контрнаступление.

Это было — то, к чему наша оборонительная фаза вела с самого начала. Оборона была — не для того, чтобы стоять, а — чтобы измотать противника и потом ударить. Сейчас — настало время ударить.

Бережной собрал командиров полков.

— Товарищи. С четырнадцатого июля — операция «Кутузов». Мы — на острие удара по орловской группировке.

Корнилов — в смысле, Лысенков, командир третьего полка, в моей голове Корнилов из шмыгалёвской дивизии — смотрел на карту. Я подумал — у меня сейчас в голове два Корнилова, два Безуглова, два Шмыгалёва. Реальный и тень в каждом новом полку. Это было — особенность кочевой работы.

— Сектор удара — здесь, — показал Бережной. — Через лесной массив, на узловую станцию.

— На какую глубину рассчитан удар? — спросил Лысенков.

— Тридцать километров за пять суток. Это сильно. Нам приданы дополнительно — танковая бригада и полк гвардейских миномётов.

— Серьёзно.

— Серьёзно.

Я смотрел на карту. План был — обычный для нашего наступления сорок третьего: широким фронтом, с танковой поддержкой, через ослабленную немецкую оборону. Должен был сработать. С небольшими корректировками — сработает.

— Бережной.

— Да.

— Два предложения, если позволишь.

— Слушаю.

— Первое: разведка боем — за сутки, не за два часа. Не видеть карту — пройтись пехотой по их передовой и понять, что они оставили.

— Это удлиняет подготовку.

— Удлиняет на двенадцать часов. Зато даёт картину.

— Принято. Что второе?

— Подвижную узловую — теперь не в зазоре своём, а — на острие. Те же люди, те же машины, та же связка. Только теперь — наступательная.

— Это новый поворот.

— Это — частный случай метода. Узловая работает в обороне и в наступлении. В наступлении — она прокладывает дорогу основным силам.

Бережной подумал.

— Логично. Вижу.

— Лысенков, Сидоров — слышали?

Командиры полков кивнули.

— Тогда — к подготовке. Через двое суток выходим.

Все вышли.

Я остался у карты.

Бережной подошёл.

— Серёжа.

— Да.

— Ты со мной — на наступление?

Я думал.

— Бережной. Я скажу — решу через сутки. Сейчас — не уверен.

— Что мешает?

— Шмыгалёвская дивизия. Они выходят в наступление из стыка, который удержали. У них Корнилов в санбате, у них Кулик в земле. Им — будет тяжело.

— Понимаю.

— Я бы хотел заехать к ним. На день. На два. Перед наступлением.

— Понимаю.

— Если бы Серебров согласился.

— Серебров согласится. Иди.

Я смотрел на него.

— Бережной.

— Да.

— Спасибо.

— Не за что.

— Я здесь больше нужен, чем там. Я знаю.

— Здесь мы справимся. Там — ты сейчас нужнее как человек, не как инструктор.

Я кивнул.

— Это правильно сказано.

— Я учусь говорить. У тебя.

— Я учусь от Огурцова.

— Тогда — у Огурцова.

Серебров согласился запиской.

«Майор. К Шмыгалёву — на сорок восемь часов. После — в дивизию Бережного, на наступательную фазу. Утверждаю. С. Серебров.»

Я выехал тринадцатого июля утром. Огурцов — со мной.

Дорога — четыре часа на машине, через освобождённые сёла. Пейзаж был — другой, чем при моём отъезде. Жжёное. Не выбитое — сожжённое. Немцы при отходе сжигали всё, что могли. Мы ехали через дымящиеся остатки сёл, которые были на карте, но которых уже не было на земле.

Огурцов смотрел в окно. Молчал.

— Серёж.

— Да.

— Это они.

— Они.

— Они идут — и всё, что было — уничтожают.

— Знаю.

— Раньше я думал — они идут и нам мешают. Сейчас — вижу, что они нас уничтожают.

— Это разные вещи.

— Очень разные.

— Это меняет — что-то.

— Меняет.

Огурцов молчал ещё долго. Я тоже.

В шмыгалёвскую дивизию мы прибыли к обеду. Шмыгалёв — встретил у штабной избы. Лицо у него было — как я не видел никогда. Усталое до прозрачности, но — спокойное. Как у человека, который видел очень многое за неделю и принял каждое.

— Майор.

— Генерал.

Мы пожали руки.

— Шукшин — в санбате у Корнилова. Дёмин — в полку, готовится к наступлению. Безуглов — у себя. Гаранин — у себя.

— Кулик?

— Кулик — на сельском кладбище за деревней. Похоронен вчера.

— Я хочу — туда.

— Идите. Я с вами не пойду — у меня штаб.

— Понятно.

Шмыгалёв помолчал.

— Майор.

— Да.

— Спасибо, что приехали.

— Не за что.

— Это для людей.

— Знаю.

Сельское кладбище было — за деревней, в небольшой роще.

Свежих могил — много. Не только Кулика — за неделю похоронили десятки. Кладбище превратилось — из деревенского в дивизионное. Деревянные кресты, на крестах — таблички с фамилиями и датами. Цветов — нет. Сейчас лето, цветы есть в полях, но никто их не носит на кладбище. Война.

Я шёл медленно. Огурцов — рядом.

Кулика мы нашли сразу — крест с табличкой: «Капитан Кулик Иван Степанович, 1918–1943». На земле — ничего. Свежий холмик.

Я постоял.

Огурцов — рядом, без слов.

— Сёма.

— Да.

— Я с ним сорок второго августа познакомился.

— Знаю.

— Помню — его взяли в роту перед выходом на Сталинград. Он тогда был — сержант с двумя месяцами.

— Я тоже помню.

— Он мне сказал в первый раз — «товарищ старшина, я из деревни». Я сказал — «и я из деревни».

— Это и сделало вас — близкими.

— Да.

Помолчали.

— Сёма. Скажи ему что-нибудь.

— Зачем?

— Не знаю. Чтобы — было сказано.

Огурцов подумал.

Снял шапку. Постоял.

— Кулик. Иван. Спасибо тебе. Ты держал — много. Ты не подвёл — ни разу. Ты учил меня — рядом стоять. Я учил тебя — что-то ещё. Мы были — двое деревенских в одной армии. Сейчас ты — тут. Я — там. Это правильно? Это — то, что есть. Я не буду спорить с тем, что есть.

Он замолчал.

— Покой тебе, Иван.

Надел шапку.

Я тоже снял свою.

— Кулик. Капитан. Я приехал — не сказать ничего особенного. Просто — стою. Ты держал у нас — узел. Без тебя — узел трещит. Но — мы дотянем. Потому что ты — научил нас, как.

Я не знал, что ещё сказать.

Огурцов положил руку мне на плечо. Это было — редко. Огурцов не любил физических жестов.

— Серёж.

— Да.

— Хватит. Идём к Дёмину.

— Идём.

Мы пошли.

По дороге обратно я подумал — Кулик у меня в тетради двадцать восьмой. У Огурцова — первый. Они были самые близкие из ближнего круга. Не потому, что с одного сорок второго года — а потому, что одного склада. Сёма и Кулик — это был один тип человека.

Сёма остался. Кулик — нет.

Это меняло что-то в моём счёте.

Не «арифметику» — счёт другого порядка. Тот, который Огурцов в декабре назвал «утешением, упакованным в арифметику».

Я больше не упаковывал. Я просто — записал.

Двадцать восьмой.

Дёмина мы нашли в его батальоне — на окраине той же деревни, у школы (в каждой деревне у нас в дивизиях оказывалась школа). Школа была частично сгоревшая — крыло обвалилось. Дёмин сидел в уцелевшей половине, под крышей, у стола с картой. На плече — повязка.

Когда я вошёл — он встал. Медленно. Плечо мешало.

— Майор.

— Майор.

Мы стояли молча секунду. Потом — Дёмин подошёл и обнял меня одной рукой. Это было — впервые, чтобы Дёмин обнимал. Он не делал таких вещей.

— Серёж.

— Дёмин.

— Кулик.

— Знаю.

— Я был в двадцати метрах от него.

— Откуда?

— Я был в его роте, координировал стык. Когда он вышел с противотанковым ружьём — я ещё в ходе сообщения был. Видел, как он подбил первый. Видел, как второй. Третий — не успел.

— Он вышел сам?

— Сам. Расчёт ПТР упал с осколочным до этого. Кулик подобрал ружьё и вышел. Это было — в его рассуждении, я уверен. У него взвод с правого фланга оголялся, он понял — танки прорвутся, и взвод не уйдёт.

— Один вышел?

— Один. Один заряжающий за ним пытался пойти, но Кулик его прогнал. Сказал — «один справлюсь, обуза не нужна».

— Это — типичный Кулик.

— Типичный.

Молчание.

— Дёмин. Плечо?

— Терпимо. Зашили, перевязали. Через неделю как новое.

— Опять лёгкое.

— Опять. Серебров писал тебе?

— Писал.

— Что писал?

— Что ты в строю.

— В строю. Перед наступлением — в строю.

— Завтра выступаете?

— Послезавтра. Готовимся.

— Покажи план.

Дёмин показал. Я смотрел минуту. План был — обычный, но крепкий. Корнилова, пока он в санбате, заменял заместитель. Шмыгалёв ставил Дёмина временно на функцию координатора между полками — это было новое, после ранения Корнилова.

— Дёмин.

— Да.

— Координатор — это ты в роли начальника штаба полка?

— Что-то вроде. Шмыгалёв и Шукшин решили — у меня хорошо получается видеть стыки. Поэтому — на стыки и поставили.

— На какое время?

— Пока Корнилов в санбате. Потом — обратно в батальон.

— Это значит — практически замкомполка.

— На две недели — да.

— Это шаг.

— Это шаг. Я не уверен, что справлюсь.

— Справишься.

— Откуда уверенность?

— Потому что ты уже справился. Я тебя знаю.

Дёмин кивнул.

Мы сели за стол. Огурцов — за нами, в углу, на табурете. Молчал.

— Серёж.

— Да.

— Расскажи про Бережного.

Я рассказал. Про дивизию, про балку, про то, как я на полтора часа сэкономил Лысенкову дать команду усилить стык. Про Кудрявцева, который думал и погиб в тот же день, что Кулик.

Дёмин слушал.

— Серёж. Это — два одинаковых случая.

— Знаю.

— Кудрявцев и Кулик.

— Знаю.

— Один — у Бережного, далеко. Другой — у нас, рядом. И оба — погибли потому, что ты их научил думать.

— Я не учил Кулика думать. Я Кулику ничего не объяснял с осени сорок второго.

— Ты учил его — раньше. И — через Огурцова, через нас. Это просочилось.

Я думал.

— Дёмин.

— Да.

— Ты сейчас сказал то, чего я не хочу слышать.

— Знаю.

— Зачем?

— Потому что это правда. Ты не должен от неё отворачиваться. Если ты отвернёшься — у тебя в голове будет — «Кулик погиб, потому что война». А правда — «Кулик погиб, потому что научился думать и применил это до конца». Это разное.

— Чем отличается?

— Тем, что в первом — ты страдаешь. Во втором — ты горд за него.

Я смотрел на Дёмина.

— Дёмин.

— Да.

— Это очень тяжёлое наблюдение.

— Я знаю. Я его делал три дня. С седьмого числа. Не сразу пришло.

Помолчали.

— Серёж.

— Да.

— Я скажу одну вещь — не в утешение, а — для будущего.

— Слушаю.

— Ты будешь терять ещё. Не Кулика — других. Каждый раз — будет один и тот же вопрос: «он погиб потому, что война, или потому, что я его научил?». Ты должен — выбирать. Не путать. Если война — ты в стороне. Если ты научил — ты в счёте, но — гордишься. Не — виноват. Гордишься.

— Это тяжело.

— Тяжело. Но — единственно правильно.

— Откуда знаешь?

— Я думал об этом всю эту неделю. У меня перед глазами — Кулик. И — то, что я сам в его положении был бы или нет. И я понял — он сделал то, что надо. И — это — не твоя вина. Это его — выбор. И — твоя школа. Эти — две вещи. Разные.

Я смотрел на Дёмина. Он, как никто другой, умел разделять то, что у меня сливалось в голове.

— Дёмин.

— Да.

— Ты сказал то, что мне поможет потом.

— Я для этого и сказал.

— Спасибо.

— Не за что.

Огурцов из угла:

— Майор.

— Да.

— Дёмин прав.

— Знаю.

— Записывай в голову. Для следующих случаев.

— Записываю.

Вечером того же дня я был у Шмыгалёва.

Шмыгалёв сидел в своей штабной избе один — Шукшин ушёл в санбат к Корнилову. На столе — карта операции «Кутузов», карандашные пометки.

— Майор. Садитесь.

Я сел.

— Завтра уезжаете?

— Завтра. К Бережному.

— Бережной — хороший командир.

— Я знаю, я с ним служил в Сталинграде.

— Я тоже знаю. Через Шукшина.

Шмыгалёв подвинул мне кружку чая. У него был всегда чай — его непременный атрибут.

— Майор. Я хочу сказать одну вещь.

— Слушаю.

— Я очень рад, что вы приехали. Не для дела — для людей. Это — не работа. Это — другое.

— Это и я хотел.

— И — посмотрите на Корнилова, прежде чем уезжать.

— Завтра утром.

— Хорошо. Он — в сознании, разговаривает.

— Сколько времени до выздоровления?

— Месяца два-три. Потом — снова в строй.

— Это хорошо.

— Это очень хорошо. Я бы потерял Корнилова — мне бы тяжело.

— Вам и так тяжело. Кулик.

— Кулик. — Шмыгалёв помолчал. — Знаете, майор. Я в этой войне потерял уже многих. Считал — год назад — что привык. Сейчас понимаю — нельзя привыкнуть. Каждый раз — заново.

— Знаю.

— У вас — тетрадь.

— Да.

— Кто-то из ваших мне рассказал. Не помню кто.

— Дёмин, наверное.

— Возможно.

Помолчали.

— Майор. Я скажу одно — для вас лично.

— Слушаю.

— Я в декабре, когда вы соглашались на инструктора, не верил, что у нас получится сделать что-то особенное. Сейчас — вижу. Дивизия эта — другая, чем была. И — что важнее — выдержала прорыв, который обычная дивизия не выдержала бы. У меня в апреле было — сто двадцатая, формирующаяся. Сейчас — сто двадцатая боевая, выдержавшая удар на стыке. Это — не я. Это — мы все. Но — без вас не было бы. Я говорю это сейчас, потому что — хочу, чтобы было сказано. Иногда люди не доходят до того, чтобы услышать.

Я смотрел на него.

— Шмыгалёв.

— Да.

— Я тоже скажу одну вещь.

— Слушаю.

— Я в декабре, когда вы предложили мне инструктора, не был уверен — справлюсь. Я согласился, потому что Алтунин ручался, и потому что Огурцов сказал «не до того, чтобы отказываться». Сейчас — вижу. Это была — лучшая остановка из всех, что у меня были за два года. Здесь — я научился масштабу. И — здесь же оставил часть себя, которая не вернётся.

Шмыгалёв помолчал.

— Кулик?

— Кулик. И — Корнилов в санбате. И — Дёмин с очередным ранением. И — все, кого вы кормили эти месяцы, и кто сейчас идут в наступление.

— Это правильное чувство, майор. Мы все его носим.

— Знаю.

— Тогда — дома доедем.

— Дома доедем.

Шмыгалёв поднял свою кружку чая.

— За Кулика.

Я поднял.

— За Кулика.

Выпили.

— И — за тех, кто вернётся.

— За тех, кто вернётся.

Утром я заехал в санбат к Корнилову.

Корнилов лежал в палате на четверых. Грудь забинтована, рука на перевязи, лицо бледное. Увидел меня — улыбнулся, слабо.

— Майор.

— Корнилов.

— Я слышал, что вы заехали.

— Заехал.

— Шмыгалёв сказал?

— Шукшин.

— А, Шукшин.

Я сел рядом.

— Как самочувствие?

— Терпимо. Жить буду. Не как раньше — но жить.

— Что — не как раньше?

— Лёгкое задели. Бегать — не побегу, как раньше. Командовать — буду.

— Это — главное.

— Главное.

Помолчали.

— Корнилов.

— Да.

— Спасибо за всё, что вы сделали.

— Я ничего особенного не сделал.

— Сделали. Вы первым приняли метод, и вы — первый, кто разделил со мной ответственность за ошибки.

— Это — было правильно.

— Многие правильно — не делают. Вы — сделали.

Корнилов улыбнулся.

— Майор. Я скажу одно — для вас.

— Слушаю.

— Когда я выйду — приедете ко мне?

— Приеду.

— Не «приеду» — обещаете.

— Обещаю.

— Хорошо.

Я кивнул.

Корнилов закрыл глаза.

— Майор. Я устал.

— Отдыхайте. Я уйду.

Я встал. Постоял у кровати ещё секунду. Корнилов уже дышал ровно — задремал, как дремают послеоперационные.

Я вышел.

В коридоре — Огурцов.

— Ну?

— Жить будет. Бегать — нет. Командовать — да.

— Это — нормально для него.

— Нормально.

— Пойдём?

— Пойдём.

Мы пошли к машине.

К Бережному вернулись днём четырнадцатого июля.

Бережной встретил у штаба.

— Серёжа.

— Бережной.

— Как там?

— Стоят. Дёмин временно замещает Корнилова. Шмыгалёв держит дивизию.

— Кулик.

— Похоронен. Я был на могиле.

Бережной кивнул.

— Завтра — выступаем.

— Знаю.

Я смотрел на карту в его штабе. Через два дня — наша дивизия пойдёт вперёд, в составе «Кутузова». Через три-четыре дня — Шмыгалёв выйдет из стыка и пойдёт следом. Через неделю — мы будем в наступлении в составе всего фронта.

Это была — точка перелома. Курская оборонительная операция кончалась. Курская наступательная — начиналась. И с ней — весь наш марш на запад.

Огурцов поставил на стол кружку чая. Молча.

— Сёма.

— Да.

— Девять месяцев.

— Девять.

— Хватит?

Огурцов посмотрел на меня. Это был мой обычный вопрос, и обычно я отвечал на него сам: «хватит». Сейчас — спросил у Огурцова.

— Хватит, — сказал Огурцов. — Если будем идти — хватит.

— Будем идти.

— Тогда — хватит.

Я кивнул.

Закрыл тетрадь. Положил во внутренний карман.

Бережной смотрел на нас.

— Серёжа. Что у вас за «девять месяцев»?

— Это — моё.

— Не объясняешь?

— Не объясняю.

— Хорошо.

Он не настаивал. Это было его деликатностью — не задавать лишних вопросов.

«Кутузов» начинался завтра.