Глава 26
«Кутузов» начался четырнадцатого июля.
Я был у Бережного. Восемнадцатая гвардейская выходила во втором эшелоне — за двумя ударными дивизиями, которые шли на узловую станцию Орёл. Наша задача была не прорывная, а закрепительная: войти в проделанный коридор, расширить его в стороны, обеспечить тылы.
Это была — нормальная задача для гвардейской дивизии, и Бережной был доволен. Не потому, что не хотел в острие — он был не из тех. А потому, что закрепительная работа — это та, на которой узловая в наступлении показывает себя лучше всего. Мы её отрабатывали неделю до Курска.
В первый день — я был с ним в штабе. На второй — в передовом батальоне. На третий — снова в штабе. Это была моя обычная схема — переключаться между уровнями, чтобы видеть и фронт, и общую картину. Огурцов — со мной, как тень.
К двадцатому июля мы вышли к узлу. Орёл был ещё за немцами — он держался ещё две недели. Но коридор был расширен, тылы — закреплены, и наша дивизия могла дальше работать.
Огурцов ходил серьёзный.
— Сёма.
— Да.
— Ты что-то увидел.
— Видел.
— Что?
— Деревню Кострики. Мы через неё проходили вчера.
— Я не видел особенного.
— Не видел, потому что был с Бережным в штабе. А я — пешком прошёл, по улице.
— Что там?
Огурцов помолчал.
— Серёж. Они всех вывели.
— В каком смысле?
— Всех жителей. Деревня пустая. Не сожжённая — целая, дома стоят. Окна выбиты, двери открыты. Внутри — вещи. Вот что было — то и осталось. Только людей нет.
— Куда увели?
— Не знаю. Староста кого-то рядом с дорогой нашёл — говорит, угнали в Германию. Всех, кто мог идти. Тех, кто не мог, — в другие сёла.
Я смотрел на него.
— Это — другое.
— Это — другое.
— Это не «уничтожают». Это — забирают.
— И уничтожают, и забирают. По обстоятельствам.
Я кивнул.
К концу июля у нас в маршруте было — несколько таких деревень. Огурцов в каждой проходил пешком, смотрел. Иногда находил кого-то местного — старого, не угнанного. Слушал. Потом — рассказывал мне.
— Серёж.
— Да.
— Я раньше думал — у меня с этими людьми с той стороны фронта одна война. У них своя работа, у нас своя.
— А сейчас?
— Сейчас — другая. У них наша земля. Наши люди. Они с нашими делают — то, что мне рассказывают. Это уже не «работа». Это другое.
— Что — другое?
— Я не знаю слова.
— Это называется — оккупация.
— Оккупация. Слово хорошее, точное.
Огурцов помолчал.
— Серёж.
— Да.
— Я всю войну не говорил «убивать немца». Я говорил — «работать». Сегодня — буду говорить «убивать». Это правильно.
Я смотрел на него.
— Сёма.
— Да.
— Это мне нужно — записать в голову.
— Знаю.
— Я двенадцать месяцев назад тоже думал «работать». Сейчас — думаю по-другому.
— Когда переменилось?
— Сейчас. С твоего «убивать».
Огурцов кивнул. И — закурил.
— Тогда мы — на одной странице.
— На одной.
Это было что-то новое в нас обоих. Огурцов всю войну стоял на своём — «работа». Это его деревенское — каждое дело надо делать, как пахоту, без эмоций. Сейчас — он первым из нас двоих перешёл за эту черту. В его деревне, мне кажется, кого-то знали, и это — стало своим.
В начале августа Серебров прислал длинное письмо.
'Майор. Подвожу итоги Курской оборонительной. Ваши записки и работа в семьдесят первой и восемнадцатой гвардейской — учтены. Антонов лично выразил признательность.
Дальше — новые задачи. Группа фронтов остаётся та же — Воронежский, Степной, Юго-Западный. Но содержание работы меняется: на наступательной фазе вы переходите от «подготовки обороны» к «подготовке наступления». Это другая работа. Её главное содержание — не тактическая схема, а — слаживание частей в темпе наступления. Начинать предлагаю с двадцать пятой кавалерийской — она вводится в прорыв на Степном фронте через три недели. Командир — генерал-майор Севериков.
И ещё. По вашему письму от 22 июля — насчёт Огурцова. Вы просили его повысить до старшины с медалью. Подписано. Старшина — с десятого августа, медаль «За отвагу» — представление ушло, ждите от пятнадцати до тридцати дней. Это меньше, чем он заслуживает за всё, что сделал, но это всё, что я могу провести по своей линии без больших согласований.
С. Серебров.'
Я перечитал.
Старшина. Медаль. Огурцов получит — наконец — формальное признание того, что он — мой ближний с июня сорок первого. Он эту медаль не получит за один подвиг, как обычно дают. Получит — за всю войну, за всё, что нёс рядом со мной, и что без него не было бы.
Я пошёл к нему сразу.
Огурцов сидел во дворе штабной избы, чистил винтовку. Это была не его винтовка — кому-то из бойцов помогал, как обычно.
— Сёма.
— Я.
— Серебров пишет.
— Что?
— Старшина с десятого августа. И медаль «За отвагу».
Огурцов положил винтовку. Посмотрел на меня.
Долго.
— Серёж.
— Да.
— Это много.
— Это — то, что должно было быть.
— Я не за этим воевал.
— Я знаю. Но — это есть. Принимай.
Огурцов помолчал.
— Я медаль за что?
— За всё, что ты делал два года.
— За «всё» не дают медалей.
— Ты прав. По бумагам — за конкретные эпизоды. Серебров их подобрал. Сталинград — раз. Узловой бой в марте — два. Курск — три.
— Под Курском я в бой не выходил. Я в штабе сидел.
— Ты выходил. Один раз — за чаем для меня под обстрелом.
— Это не подвиг.
— Это было под минами. Серебров посчитал.
Огурцов покачал головой.
— Серебров — внимательный.
— Очень.
— Хорошо.
Он снова взялся за винтовку. Молча. Это было его принятие. Не «спасибо», не «не достоин». Просто — взялся за следующее дело.
— Сёма.
— Да.
— Я всё-таки скажу — я хотел, чтобы у тебя была медаль.
— Знаю.
— Это для меня важно.
— Я знаю.
— Поэтому — спасибо.
Огурцов посмотрел.
— Серёж. Ты не для медали. Ты — для того, чтобы я знал, что ты помнишь.
— Помню.
— Это и так знаю. Без медали.
— Знаешь, но другие — не знают. Сейчас — будут знать.
Огурцов кивнул.
— Хорошо. Тогда — пусть будет.
И — снова к винтовке.
Двадцатого августа я выехал в двадцать пятую кавалерийскую.
Кавалерия — это было новое. Я никогда не работал с кавалерийской дивизией. У них своя специфика: марши длиннее, фланги шире, темп — другой. Я ехал, готовясь к тому, что шесть недель будет учиться сам, прежде чем учить кого-то.
Севериков — командир — оказался крепким человеком сорока лет, с обветренным лицом и спокойной речью. Он принял меня с интересом.
— Майор. Я слышал про вас от Каратаева.
— От Каратаева?
— Да. Он мне писал в июне. Сказал — «если придёт Ларин, не мучь его глупостями, слушай».
— Каратаев — добрый.
— Каратаев — точный. Он не злой и не добрый. Он точный.
Севериков указал на стол с картой.
— У меня — задача войти в прорыв через две недели. Сектор — здесь, на юго-востоке. После прорыва — выйти на оперативный простор и идти на железнодорожный узел Конотоп.
— Конотоп — это сколько?
— Сто десять километров от точки ввода.
— Срок?
— Семь суток.
— Это много или мало?
— Для пехоты — много. Для кавалерии — мало. У нас лошадь делает в среднем сорок километров в сутки. Семь суток — двести восемьдесят. Сто десять — половина теоретической нормы.
— А практической?
— Практическая — другая. Лошадь устаёт, переходы прерываются на бои, на разведку, на то-сё. Реально — сорок-пятьдесят километров в сутки на наступлении. Итого — два-три дня в боевом контакте.
— То есть — задача напряжённая.
— Напряжённая.
Я смотрел на карту.
— Севериков. У меня — вопрос.
— Слушаю.
— Что у вас плохо получается — конкретно?
Севериков помолчал.
— Стыки между полками на марше. У меня дивизия — три полка плюс приданный танковый батальон. На марше они растягиваются, и стыки между ними — провисают. Если на нас попадут с фланга — мы — три отдельных колонны без связи.
— Это — общая проблема кавалерии?
— Общая. Никто её не решал толком.
— Я попробую.
— Только — без чудес. У меня нет времени на лекции и тонкости. Через две недели — в дело.
— Без чудес. Через два дня — конкретные предложения.
— Хорошо.
Я работал с Севериковым шесть дней. Огурцов — рядом, как обычно.
К концу шестого дня у нас была — схема связи между полками на марше. Не «связи» в смысле радиосвязи (она была обычная), а — связи в смысле взаимодействия. Я предложил выделить из каждого полка по эскадрону «связных всадников» — небольших мобильных групп, чьей единственной задачей было — двигаться в зазорах между полками и постоянно держать понимание о соседе. Это был — кавалерийский вариант моей подвижной узловой.
Севериков сначала возражал.
— Это — двенадцать процентов состава полка отдать на связь.
— Это — двенадцать процентов, которые сохранят восемьдесят восемь.
— Уверены?
— Уверен.
— Хорошо. Попробую.
Через два дня — Севериков провёл учения. Не настоящие — имитационные, с условным противником на флангах. Связные эскадроны прошли по схеме. К концу дня — Севериков сказал:
— Майор. Это работает.
— Знаю.
— Откуда?
— Я это с пехотой обкатывал в марте сорок третьего.
— Каратаев говорил, у вас всё с пехоты.
— Кавалерия — это пехота на лошадях.
Севериков рассмеялся.
— Хорошее определение. Жаль, никому не повторишь.
— Не повторите. Кавалеристы обидятся.
— Очень.
Мы сели у его стола. Огурцов — позади, на табуретке. Кисет открыт.
— Майор. У меня — ещё вопрос. Не по работе.
— Слушаю.
— Где ваш родной полк?
Я подумал. «Родной» — это правильное слово. Это был — Шмыгалёвский, Дёмин-Корнилов-Безуглов-Гаранин. Не потому, что мой по штату, а — потому, что свой.
— Сто двадцатая стрелковая. Шмыгалёв.
— Сейчас они в Орловской операции?
— Да.
— Я слышал — они выдержали стык в начале июля.
— Выдержали.
— Это — большая работа.
— Знаю.
— Командир хороший?
— Очень.
Севериков посмотрел.
— Если что — переведу к вам Шмыгалёва в командующие фронтом, как только освободят место.
Я улыбнулся.
— Шмыгалёв пока генерал-майор.
— Будет генерал-лейтенантом. Я его не знаю, но судя по тому, что вы говорите — будет.
— Я тоже думаю.
Пятого сентября кавалерийская двадцать пятая вошла в прорыв.
Я к этому времени был уже в другой дивизии — третьей гвардейской, на Юго-Западном фронте, ближе к Харькову. Серебров перенёс меня по плану. Связные эскадроны Северикова я оставил Севериковым — они на марше работали, как мы с ним отрабатывали. Пятого сентября от него пришла короткая радиограмма через Сереброва:
«Майор. Эскадроны держат. Задача выполнена. Спасибо. Севериков.»
Я был доволен. Это был — третий заметный результат моей подвижной работы. После Каратаева и Бережного — Севериков. Каждая дивизия — узел, в котором метод теперь живёт. Без меня — будет жить дальше. Это — то, ради чего я выбрал поле в Москве.
Но день этот был — омрачён.
Утром того же пятого сентября от Шмыгалёва пришло письмо.
'Майор. Сообщаю с грустью: погиб Безуглов. Третьего сентября, в бою у деревни Зеленовка. Артиллерийский снаряд накрыл его НП. Безуглов и трое командиров штаба полка. Никто не выжил.
Корнилов вышел из санбата неделю назад, принял командование полком. Дёмин по-прежнему координирует на стыке. У нас — продвижение, но тяжёлое. Вы у нас в дивизии все знают и помнят. Я. Шмыгалёв.'
Я держал письмо.
Безуглов. Тот, который весь декабрь говорил «ваше всё то же, что я делал, только название». Тот, который подвинул противотанковые орудия с одной точки на три, потому что я попросил подумать. Тот, который сказал в апреле: «вы из тех, кто остаётся». Финская, сорок шестой год, обмороженный нос.
Третьего сентября.
Двадцать девятый ближний.
Я закрыл глаза.
Огурцов был рядом — в палатке штаба третьей гвардейской. Я ему дал письмо без слов.
Огурцов прочитал. Положил.
— Серёж.
— Да.
— Безуглов.
— Безуглов.
— Я с ним в декабре в Бекетовке курил пару раз.
— Я не знал.
— Не каждый раз тебе рассказываю. Хороший был мужик. Тридцать лет в армии, и — никакой звёздности.
— Это — Безуглов.
— Это.
Помолчали.
— Серёж.
— Да.
— Записывай.
Я открыл тетрадь. Записал. Полковник Безуглов Иван Афанасьевич, 1898 года рождения, командир второго полка 120-й стрелковой дивизии. Пал — третье сентября 1943, у Зеленовки.
— Сёма.
— Да.
— Это уже двое из ближнего за полтора месяца.
— Двое.
— Кулик и Безуглов.
— Кулик и Безуглов.
— Я думал — после Курска будет легче.
— Не будет легче. Будет — другое.
— В каком смысле?
— Раньше мы оборонялись. Теперь идём вперёд. Это другая работа, и потери — другие. Но они — будут.
Я кивнул.
Огурцов посмотрел на меня.
— Серёж.
— Да.
— Я помню, что Дёмин сказал в Орле.
— Что?
— «Ты будешь терять ещё. Каждый раз — выбор: война или ты научил. Если война — в стороне. Если научил — гордишься».
— Помнишь точно.
— Точно.
— И?
— И — Безуглов умер в чём?
Я думал.
— На своём НП. Управлял боем. Не от того, что я научил. От того, что снаряд накрыл.
— Это — война.
— Война.
— Тогда — в стороне.
— В стороне.
Я смотрел в стену. Огурцов снова сделал то, что у него получалось — разделил то, что в моей голове сливалось. Безуглов не погиб от метода. Безуглов погиб от снаряда. Это просто война, и у меня есть право — не нести его смерть как свою. Только — записать в тетрадь, чтобы помнить.
Я записал.
Закрыл тетрадь.
Командир третьей гвардейской — генерал Кузьмин — был не таким, как остальные командиры дивизий, с которыми я работал. Он был — равнодушный.
Не злой — равнодушный. У него была дивизия, у него была задача, у него были потери, и он смотрел на них как на цифры. Это было распространённое свойство среди некоторых командиров — особенно тех, кто долго в звании. У Шмыгалёва этого не было. У Бережного — не было. У Каратаева — не было. У Северикова — не было. А у Кузьмина — было.
Я с ним проработал четыре дня. К концу четвёртого — понял, что не получится.
Не потому, что Кузьмин отказывался. Он принимал всё, что я говорил. Кивал, записывал, давал команды. Подчинённые делали — потому что приказ.
Но — без понимания. И — без огня.
Это был — первый случай за год, когда метод не приживался. Я писал об этом Сереброву.
«Полковник. По третьей гвардейской. Дивизия выполняет приказы, но не усваивает методику. Командир — равнодушен. Переход на „думающее командование“ невозможен — потому что командир не думает сам, а исполняет инструкции. Считаю: продолжение работы здесь — потеря времени. Прошу перевести меня в другую дивизию.»
Серебров ответил через день.
«Майор. Согласен. Кузьмина знаю давно — это его свойство. Переводитесь в семнадцатую стрелковую, тот же фронт. Командир — генерал-майор Иваньковский. Это другое — Иваньковский молодой, с инициативой. Должно сработать.»
Я выехал в семнадцатую.
Иваньковский оказался — действительно молодым. Тридцать восемь лет, в звании год. Глаза — не «тихие», как у Шукшина, а — живые, как у Бережного.
Он встретил меня лично у штаба.
— Майор Ларин. Я вас ждал.
— Спасибо.
— Я слышал многое. От Каратаева. От Бережного. От Северикова. Они вас рекомендовали — каждый по своему.
— Это — добрые люди.
— Это — точные. Они ничего не говорят зря.
Иваньковский провёл меня в штабную избу. На столе — карта обстановки. Он сразу — без предисловий — указал на сектор.
— Я думаю, что у нас здесь — слабое место. Стык с двадцать девятой стрелковой. Не просчитанный обмен сигналами. Если на нас попадут — мы потеряем сутки на координацию.
— Вы уже сами увидели.
— Увидел.
— Тогда — работаем.
— Работаем.
Это был — лучший первый разговор за всю мою кочевую службу. Иваньковский сам шёл навстречу. Я только — помогал ему довести.
С ним я провёл три недели. К концу третьей — у нас была — лучшая координация стыков, которую я видел за всё время.
Двадцать четвёртого сентября Иваньковский сказал мне:
— Майор. Мы вас на этот сектор приняли — как родного. Я хочу вам предложить — оставайтесь у нас.
— Иваньковский. У меня — Серебров и группа фронтов.
— Знаю. Но — я бы попросил у Сереброва. Если согласитесь.
Я думал.
— Иваньковский. Мне предложение — лестно. Но я — мобилен. Если я останусь у вас — я перестану мобильным быть. Метод перестанет распространяться.
— Я понимаю.
— Спасибо за предложение.
— Не за что.
— Я к вам буду заезжать.
— Если захотите — мы будем рады.
Это было — начало нового слоя в работе. До этого — командиры принимали или не принимали. С Иваньковским — впервые предложили остаться. Это было — знак того, что метод не только работал, но и — становился ценным сам по себе. Командиры хотели иметь у себя — не «инструктора», а — человека, который думает рядом.
Это было — повышение качества.
Мне это не дало бы повышения по службе. Но — изменило статус метода в глазах командиров.
Серебров писать не стал. Я написал ему сам:
«Полковник. Иваньковский предложил мне остаться. Я отказался — по причинам мобильности. Считаю важным сообщить: метод теперь — не только обучает дивизии, но и — становится самостоятельной ценностью. Командиры хотят держать его у себя. Это — новый уровень. Я буду продолжать как раньше. С. Ларин.»
Серебров ответил коротко.
«Майор. Спасибо за информацию. Это и есть — то, ради чего вы выбрали поле. С. Серебров.»
В конце сентября — мы вышли к Днепру.
Это было — большое событие. Не для меня лично — я знал из той жизни, что выйти было запланировано — а для всей армии. Днепр был — последний крупный водный рубеж перед освобождением Правобережной Украины. Битва за Днепр должна была начаться в октябре.
Я в эти дни работал в дивизии Иваньковского. Они выходили к реке во втором эшелоне. На передовых позициях — другие дивизии. Бои шли — за плацдармы.
Огурцов смотрел на реку с холма, из штабного НП.
— Серёж.
— Да.
— Большая.
— Большая.
— Я Днепр первый раз вижу.
— Я тоже — впервые в этой жизни.
— А в той?
— В той — был. Но она не считается.
— Засчитываем — как впервые.
— Как впервые.
Огурцов закурил.
— Серёж. Я хотел сказать одну вещь.
— Слушаю.
— Я в двадцать пятом августа получил медаль.
— Знаю. На построении дивизии Северикова. Я тогда в третьей гвардейской был.
— Ты не присутствовал.
— Не присутствовал.
— Я — не сильно расстроился. Но — должен был быть.
Я смотрел на него.
— Сёма. Ты прав. Я — должен был быть.
— Знаю, что — задним числом.
— И всё-таки.
— И всё-таки.
— Прости.
— Серёж. Я не обижаюсь. Я говорю — для будущего. Когда в следующий раз будет — будь.
— Буду.
— Хорошо.
Помолчали.
— Серёж.
— Да.
— Девять месяцев.
— Восемь, — поправил я. — Сейчас — восемь.
— Точно. Восемь.
— Хватит.
— Хватит.
Шестого октября — пришёл приказ.
Не от Сереброва — от Алтунина, через формальную почту фронта.
'Майор Ларин С. И. С пятнадцатого октября назначаетесь старшим инструктором по тактике при штабе Степного фронта. Ваша задача — координация работы всех полевых инструкторов на фронте, обобщение опыта, прямой контакт с командующим фронтом. Это — повышение должности при сохранении звания. Соответствующее звание (подполковник) будет присвоено через два-три месяца, когда оформятся представления.
С. Алтунин'
Я перечитал.
«Старший инструктор фронта» — это не «майор-инструктор подвижный». Это — должность в штабе фронта, не в поле. Это — поход к Москве маленькими шагами.
Я не стал торопиться с ответом. Подумал день. Огурцов — рядом, как всегда, не вмешивался.
К вечеру второго дня я понял — нужно соглашаться.
Не потому, что повышение. А — потому, что это был тот самый момент, когда метод выходил на следующий уровень. Не «дивизия по очереди» — а «фронт целиком». Это — то, к чему я шёл с декабря сорок второго.
Я написал Сереброву.
«Полковник. Согласен. С. Ларин.»
Серебров ответил коротко.
«Хорошо.»
Я смотрел на короткое слово. Серебров так не любил тратить слова.
— Сёма.
— Да.
— Меня переводят.
— Куда?
— В штаб Степного фронта. Старший инструктор фронта.
Огурцов посмотрел.
— Это другая работа.
— Другая.
— Ты в кабинет?
— Не в кабинет. Но — ближе к кабинету, чем сейчас.
— Хорошо или плохо?
Я думал.
— Не знаю. Но — это правильное движение.
— Тогда — едем.
— Со мной.
— Со мной.
— Сёма. У тебя там не будет своего батальона. У тебя там — связной и адъютант. Это другое.
— Я знаю.
— Тебе будет скучно.
— Не будет. У меня — ты. И у меня — старшинская работа есть везде. Найду.
— Уверен?
— Уверен.
Я кивнул.
— Тогда — с пятнадцатого октября.
— С пятнадцатого октября.
Десятого октября — я прощался с Иваньковским.
Иваньковский знал, что я еду в штаб фронта. Узнал по своим каналам. Он встретил меня у штабной избы — как при первом приезде.
— Майор.
— Иваньковский.
— Уезжаете?
— Уезжаю. Через пять дней.
— Куда?
— Штаб Степного фронта.
— Это — рядом.
— Рядом.
— Тогда — вы не далеко.
— Не далеко.
Иваньковский подумал.
— Майор. Мы — три недели работали. Не больше. И — я многому научился.
— Я тоже многому научился у вас.
— Чему?
— Тому, как принимать инструктора — открыто. Это не у всех получается. У вас — получалось.
— Это потому, что я знал — не должен соревноваться с вами. Я — командир, вы — инструктор. У нас разные роли.
— Это редко так понимают.
— Я в этом — не один. Севериков понимает. Бережной понимает. Каратаев — учится.
— Вы все — в одной школе.
— Возможно.
Помолчали.
— Иваньковский. Я скажу одну вещь — для вас.
— Слушаю.
— Если в моей работе на фронте — я смогу что-то сделать для вашей дивизии — я сделаю.
— Знаю.
— Не «знаете». Скажу. Это — обещание.
— Принимаю.
Мы обнялись. По-восточному, по-кавалерийски, без объятий — просто пожали руки крепче обычного.
Я уехал. С Огурцовым, с записной книжкой в кармане, с тетрадью имён — двести шестьдесят три имени к концу сентября. Двадцать девять — ближних. Кулик, Безуглов, Кудрявцев — последние трое.
В штаб Степного фронта я прибыл пятнадцатого октября.
Командующий — генерал армии Конев. Я его никогда не видел лично. По той жизни — знал, как историческую фигуру, одного из больших командующих войны. По нынешней — слышал от Сереброва: «жёсткий, точный, не любит лишних разговоров».
Меня принял начальник оперативного управления фронта — генерал-майор Калюжный. Принял в большой рабочей избе — это был не штабной комплекс, а подвижный, при наступающем фронте. Карты на стенах, карты на столах, телефоны.
— Майор Ларин.
— Так точно.
— Я в курсе. Серебров писал. Алтунин подтверждал.
— Понятно.
— Сегодня — формальности. Завтра в восемь утра — у командующего. Конев хочет видеть вас лично.
— Так точно.
— Не волнуйтесь. Конев — хороший человек.
— Я не волнуюсь.
Калюжный посмотрел.
— Это — редко.
— У меня — два года практики не волноваться при встречах.
— Это видно.
Он отдал мне адъютанта, тот проводил нас с Огурцовым до штабного барака — длинная палатка с койками для прикомандированных. Огурцов осмотрелся.
— Серёж.
— Да.
— Это — не дивизия.
— Это — фронт.
— Я тут — ну, что я тут буду?
— Не знаю пока. Завтра — определим.
— Хорошо.
— Сёма. Я тебя — не оставлю.
— Я знаю. Ты со мной два года. Ты меня не оставишь.
Он улыбнулся.
— Тогда — спать.
— Спать.
Мы лёгли. Огурцов уснул сразу. Я — лежал, смотрел в брезент палатки.
Завтра — Конев.
Восемь месяцев до мая сорок четвёртого.
Я закрыл глаза.
В восемь утра — я был у Конева.
Кабинет — отдельная изба, в стороне от остального штаба. Часовой у входа, адъютант в передней. Адъютант — пожилой, седой капитан, с таким лицом, какое бывает у людей, которые давно работают на одного человека и знают каждое его настроение.
— Майор Ларин.
— Так точно.
— Заходите. Командующий ждёт.
Я зашёл.
Конев сидел за столом. Лицо — характерное, я его помнил по фотографиям из той жизни. Жёсткое, обветренное, глаза прищуренные. Не от усталости — это была привычка прищуриваться. Он не поднял голову сразу — что-то дописывал.
Я стоял. Огурцов — за дверью, в передней.
Конев дописал. Поднял голову.
— Майор Ларин. Садитесь.
Я сел.
— Я вас не знаю лично. Ваше досье — читал. Серебров рекомендовал. Алтунин рекомендовал. Сергеев — читал ваши записки и одобрил.
— Так точно.
— У меня — три вопроса. Один за один.
— Слушаю.
— Первый. У меня штаб фронта. У меня — оперативное управление, разведка, тыл, инженерная служба. У вас — должность «старший инструктор по тактике». Это не вписывается в стандартную структуру. Объясните мне в одной фразе — чем вы будете заниматься у меня в штабе.
Я подумал секунду.
— Товарищ генерал армии. Я буду заниматься тем, чтобы у вас в дивизиях думали так же, как думают у вас в штабе.
Конев смотрел.
— Это амбициозно.
— Это — задача.
— Хорошо. Второй вопрос.
— Слушаю.
— У меня в дивизиях — двадцать четыре командира. Разные. Некоторые — кадровые с финской. Некоторые — выдвинувшиеся в этой войне. Кому из них вы будете отдавать приоритет?
— Тем, кто слушает.
— А не тем, кто умнее?
— Умные, которые не слушают, — не научаются. Слушающие, которые не самые умные, — научаются. Метод работает на слушающих.
Конев кивнул.
— Это — Серебров. Я слышал такую формулировку от него.
— Серебров — мой учитель.
— Серебров — наш общий учитель. Третий вопрос.
— Слушаю.
— Сколько вам лет?
Я смотрел на него. Конев задавал тот же вопрос, который задавал в декабре сорок второго Шмыгалёв.
— Двадцать один по документам.
— А — по существу?
— Товарищ генерал армии. Я не отвечу.
— Не «не могу» — «не отвечу»?
— Не отвечу.
Конев смотрел.
— Мне Серебров говорил — что вы так ответите.
— Серебров говорил правду.
— Хорошо. Принимаю. Я вас понял.
Он откинулся на спинку.
— Майор. У меня — последняя реплика.
— Слушаю.
— Я Зуевский блокнот не читал. Серебров ссылался при мне один раз. Я не настаивал. У меня — другой принцип: я работаю с тем, что вижу, не с тем, что записано в досье. Сейчас вижу — человек, который держится спокойно. Это редкость в моём кабинете. Спокойных боятся.
— Боятся почему?
— Потому что спокойный — обычно знает то, что я не знаю.
— У меня нет — что вы не знаете.
— Это вы говорите, а я — пока не уверен.
Я молчал.
— Майор. Идите работать.
— Так точно.
Я встал. Козырнул. Пошёл к двери.
— Ларин.
Я остановился.
— Да, товарищ генерал армии.
— Если — что — заходите сами. Без адъютанта. Адъютант старый, спит к вечеру. Вы — заходите напрямую.
— Спасибо.
— Не за что.
Я вышел.
В передней Огурцов встал — он сидел на стуле напротив адъютанта, и они, видимо, успели за двадцать минут познакомиться. Капитан смотрел на Огурцова с уважением — было видно. Старшины узнавали друг друга раньше, чем офицеры.
— Ну?
— Принял. Велел заходить напрямую.
— Хорошо.
— Капитан, — обратился я к адъютанту. — Простите — фамилия?
— Капитан Зыкин, товарищ майор.
— Ваш командующий — серьёзный человек.
— Самый.
— Будем работать.
— Будем.
Я кивнул. Мы вышли.
На улице — октябрь, прохладно, ясно. Огурцов закурил — у штабной избы можно было.
— Серёж.
— Да.
— Ты с ним по-другому говорил.
— Чем по-другому?
— Чем со Шмыгалёвым. Чем с Бережным. Чем с Иваньковским.
— Чем именно?
— Короче. И — без шуток.
Я думал.
— Сёма. Конев — командующий фронтом. Он — другой уровень. Шутки на этом уровне — не работают. Я их не убирал — они сами не пошли.
— Это — правильно?
— Думаю, да. Конев — деловой. Я с ним — деловой. Это совпало.
— Хорошо.
— Сёма.
— Да.
— Я тебя за дверью оставил.
— Знаю. Я там сидел.
— С Зыкиным.
— С Зыкиным.
— О чём говорили?
— Зыкин — родом из соседнего села с моим. Тридцать километров. Мы знакомых нашли — четверых.
— Это много.
— Это нормально для деревенских. Каждый знает каждого через двух человек.
Я улыбнулся.
— Сёма. У тебя в каждом штабе — свой Зыкин будет.
— Будет. Это — моя работа.
— Какая работа?
— Иметь своих — везде.
— Это, наверное, даже важнее моей работы.
— Не важнее. Параллельно.
Я кивнул.
Восемь месяцев до мая сорок четвёртого.
Я закрыл глаза — но уже не для сна, для сосредоточенности. Это была первая моя ночь в штабе фронта. Завтра начиналась — другая работа.
Хватит.