Глава 27

Конев на следующий день поставил мне задачу.

Не «адаптируйтесь к штабу» и не «изучите обстановку». Прямо — рабочую.

— Майор. У меня на фронте — четыре стрелковых корпуса. В каждом корпусе — три-четыре дивизии. Всего — четырнадцать дивизий плюс приданная техника. Не во всех — мой стиль. Где-то — равнодушие, где-то — упрямство. Мне нужно — за месяц — поднять качество командования в трёх отстающих дивизиях.

— Какие?

— Третья гвардейская — Кузьмин. Сорок седьмая стрелковая — Бабкин. Девяностая — Хохлов.

Я кивнул. Кузьмина я знал — сентябрь, провал. Ему я объяснил уже всё, что мог.

— Товарищ генерал армии. Кузьмин — у меня уже был. Безуспешно.

— Знаю. Поэтому Кузьмина — вы не учите. Вы — пишете на него. Конкретный отчёт: что в его дивизии не так и как это исправить. Я по этому отчёту приму решение по Кузьмину.

— Снимать?

— Возможно. Зависит от того, что напишете.

— Ясно.

— Бабкина и Хохлова — учите. По вашему обычному методу.

— У меня ещё — Иваньковский. И, если позволите, заезжать к Шмыгалёву на сто двадцатую — это другой фронт, но граничный.

— Иваньковский — да, по своей инициативе. Шмыгалёв — оформлю отдельным приказом. Вам — личный пропуск к нему два раза в месяц.

— Спасибо, товарищ генерал армии.

— Не за что.

Это была — открытая дверь. Конев сразу обозначил: я не прикомандированный к нему — я работаю на фронте, и мои собственные связи он принимает. Это меняло работу: я не «штабной майор», а — узел между фронтом и моими людьми в дивизиях.

Бабкина я нашёл в его дивизии в полдень того же дня.

Дивизия — сорок седьмая стрелковая. Стояла она в селе Перевёрткино — одно из освобождённых сёл на пути к Днепру. Перевёрткино было разорённое — не сожжённое, но обчищенное. Дома стояли, но окна повыбиты. Скотины — нет, ни единой.

Бабкин — крепкий пятидесятилетний полковник, с лицом старого хозяйственника. Он принял меня вежливо, но без интереса. Это было — заранее ожидаемо: я знал, что Бабкин — ровный, не блестящий, без особого огня. Похожий на Воротынцева в декабре сорок второго, только в звании выше.

— Майор Ларин.

— Так точно.

— Слышал о вас.

— Что слышали?

— Что вы инструктор у Конева. Что — ходите по дивизиям. Что — где-то сработало, где-то нет.

— Точно.

— Не обижайтесь, что без восторга. Я людей с восторгами не люблю.

— Я тоже.

Бабкин чуть приподнял бровь. Это был — первый положительный знак.

— Тогда — садитесь. Поговорим.

Я сел.

Мы говорили час. Я — слушал. Он — рассказывал про дивизию, про подчинённых командиров, про обстановку. Бабкин был — не глупый. Он видел свои проблемы, перечислял их трезво. У него было — три комполка: один хороший (полковник Симаков), один средний (подполковник Карпенко), один — плохой (подполковник Долгушин).

— Долгушин, — сказал Бабкин. — Он у меня в полку — дольше всех. Я его не сменю — товарищеские связи. Но он — слабый. Команды отдаёт по уставу, а думать — не умеет. Если попадается в нестандартную ситуацию — тонет.

— И вы это знаете.

— Знаю.

— И не сменяете.

— И не сменяю.

Я смотрел на него.

— Бабкин. Если я попрошу Конева — Долгушина уберут.

Бабкин замолчал.

Долго.

— Майор. Это — будет моя слабость показана?

— Это — будет ваша сила. Сила — отдать слабого, если знаешь, что он слабый. Слабость — держать слабого из товарищеских связей.

— Я думал, что наоборот.

— Многие думали. Это — обычное заблуждение.

Бабкин подумал.

— Я ничего не буду говорить.

— А я — напишу Коневу?

— Если напишете — Конев решит. Я возражать не буду.

— Хорошо.

— Майор.

— Да.

— Я к вам — отношусь спокойно. Ровно. Если получится — будем работать. Если нет — мы не поссоримся.

— Это и нужно.

Бабкин кивнул.

С ним — оказалось проще, чем я думал. Не потому, что он был открытый. А потому, что он был — спокойный. Со спокойными — работать легче, чем с горячими. Спокойный примет — без эмоций, и применит — точно.

Через неделю работы у него — у меня в голове сложилась картина. Бабкин был похож на Безуглова — старый служака без блеска, делающий своё. Только Безуглов — сам думал. Бабкин — нет. Бабкину нужно было — давать готовое.

Я писал ему — не уроки, а — короткие записки на полстраницы. «Если у вас стык такой-то, то делать так-то. Если потери в роте больше двадцати процентов, объединить с соседней по такой схеме». Это были — правила, как я писал Гаранину в декабре сорок второго. Но Бабкину — нужны были именно правила. Он их применит — и применит ровно.

Это и было — мой метод в его форме. Не блестяще, но — устойчиво.

Десятого октября я ехал из дивизии Бабкина в дивизию Хохлова.

Дорога была — обычная для нашего сектора в октябре сорок третьего: разбитая колея, грязь до полуоси, поля с пятнами не убранного ноябрьского снега (хотя ещё октябрь — но Украина шла в зиму рано в этот год). Огурцов — рядом со мной в кузове машины. Шофёр впереди, тот же ефрейтор, который раньше у меня служил.

В сорока километрах от штаба фронта мы свернули с большой дороги на проселок. По этой дороге — деревня Большая Лука, через которую я должен был проехать к Хохлову.

Большая Лука — название я не знал из той жизни. Просто деревня, одна из сотен. Огурцов посмотрел в окно.

— Серёж.

— Да.

— Что-то — не так.

Я посмотрел.

Деревня впереди была — целая. Дома стояли. Это уже было редкостью в октябре сорок третьего. Сожжённые сёла попадались каждый второй раз. А — Большая Лука стояла. Это означало — освободили быстро, без боёв.

Но — не было дыма из труб. Не одного.

Это было — необычно. Жилая деревня в октябре, при холодах под утро — должна дымить. Хотя бы из одной избы. У нас в это время года печи топили все.

Никаких дымов.

— Сёма.

— Вижу.

— Шофёр. Стоп.

Шофёр остановил.

Мы вышли. До деревни — метров четыреста.

— Сёма. Идём пешком.

— Идём.

Огурцов снял ремень с автоматом с плеча, проверил магазин. Это была — его привычная подготовка к чему-то непонятному.

Шофёр остался у машины. Мы пошли.

Пришли в Большую Луку через десять минут. Деревня была — пустая. Не «эвакуированная» в смысле «увели жителей». Пустая.

В первой же избе — окно выбито, дверь нараспашку. Внутри — стол с тарелками, на столе — кашица в одной из тарелок, засохшая. Кружка с молоком — высохшая. Хлеб — кусок, четверть буханки, сухой как камень.

Всё это — стояло на столе. Никто не убрал.

— Сёма.

— Вижу.

— Когда это было?

Огурцов посмотрел на кашу.

— Каша — сухая давно. Недели две, может три. Молоко — сложно сказать, могло и засохнуть быстрее.

— Что значит — две-три недели?

— Значит — когда-то в конце сентября. Перед нашим приходом.

Я смотрел на стол.

Хлеб. Каша. Молоко. Семья сидела за обедом. Что-то прервало.

— Идём дальше.

Мы прошли через деревню. В каждой избе — одна и та же картина. Где-то — обед на столе, где-то — постель не убрана, где-то — детская колыбель пустая, с одеялом в ней.

Никаких следов борьбы. Никаких пятен крови. Никаких трупов. Никаких звуков.

Просто — деревня, из которой все вышли в один день, и не вернулись.

В шестой избе — Огурцов остановился.

Я подошёл.

Это был — детский угол. Игрушки в углу — деревянная лошадка, тряпичная кукла, каракули на бумаге. На каракулях — буквы крупным почерком. Я наклонился, прочёл.

«Мама приходит за маленькой».

Под этим — каракули в виде женщины и ребёнка. Ребёнок поменьше держит мать за руку.

Я смотрел.

— Сёма.

— Да.

— Что это?

— Это — детская картинка. С подписью. Кто-то учил ребёнка писать.

— Сколько лет ребёнку?

— Шесть-семь по почерку.

— Шесть-семь.

Я выпрямился. Посмотрел вокруг — в избе стояло несколько детских вещей. Одеяло маленькое, в кроватке. Шарф полусвязанный — кто-то начал и не закончил. На полу — варежка.

Одна варежка. Без пары.

Я её поднял. Розовая, маленькая, на четыре пальца.

— Сёма.

Огурцов посмотрел на меня.

Я молчал.

Огурцов забрал варежку из моей руки. Положил на полку у двери. Молча.

— Идём, — сказал он.

— Идём.

Мы вышли.

В девятой избе — Огурцов остановил меня жестом. На крыльце — лежал предмет. Я подошёл — это был детский ботинок. Один. На вид — пятой-шестой размер. Шнурки развязаны, как будто ребёнок выскочил на улицу босиком, потеряв ботинок.

— Сёма. Это значит — выводили в спешке.

— Знаю.

— Ребёнок выскочил, потерял ботинок, никто не остановил.

— Знаю.

Я смотрел на ботинок.

Потом — поднял глаза. Огурцов смотрел в сторону. Не на ботинок. Не на меня. Куда-то вдаль, по улице деревни.

— Сёма.

— Да.

— Ты в порядке?

Огурцов помолчал.

— Не в порядке.

Я подошёл к нему.

Огурцов плакал. Тихо, без всхлипов, но — слёзы шли по щекам.

Я никогда не видел Огурцова плачущим. Ни в Сталинграде, ни на Дону, ни под Ржевом, ни у Кулика на могиле.

Сейчас — плакал.

— Сёма.

— Серёж.

— Да.

— Это — мои.

— Что — твои?

— Мои деревенские. У них — то же самое было. У меня в деревне — тоже могла быть Большая Лука.

— Твоя деревня — за Уралом.

— За Уралом не была. Но могла бы.

— Сёма. Сядь.

Мы сели на крыльцо рядом с ботинком. Огурцов вытер лицо тыльной стороной ладони. Достал кисет — машинально, из привычки. Сворачивал самокрутку с дрожащими руками.

Я ждал.

Он закурил.

— Серёж.

— Да.

— Я воюю с июня сорок первого. Двадцать восемь месяцев. Я никогда — никогда — так не плакал.

— Знаю.

— Я считал — у меня крепкая голова. Что я могу — что угодно вынести.

— Ты можешь.

— Ботинок — не могу.

— Не один ты не можешь. Я — тоже не могу.

— Ты плакал?

— Нет. Но — не могу.

Огурцов докурил. Долго.

— Серёж.

— Да.

— Что мы — теперь делать будем?

Я думал.

— Мы — будем доделывать.

— Что — доделывать?

— Доделывать войну. До конца. До Берлина.

— До Берлина.

— До конца.

— Чтобы — не было больше Большой Луки.

— Чтобы не было.

Огурцов кивнул.

Помолчали.

— Серёж.

— Да.

— Я — другой стал.

— Знаю.

— Я раньше воевал — потому что война была. Сейчас — буду воевать, чтобы они — не вернулись.

— Это — то же самое, Сёма. Просто — сильнее.

— Это — другое.

— Может, и другое.

— Точно — другое.

Я кивнул.

— Сёма. Нам надо ехать.

— Знаю.

— К Хохлову.

— К Хохлову.

— Идём.

— Идём.

Мы встали. Огурцов посмотрел на ботинок. Поднял его. Понёс с собой.

— Зачем?

— Не знаю. Не могу оставить.

— Хорошо.

Мы пошли к машине.

Шофёр у машины ждал.

— Долго вас.

— Долго, — сказал Огурцов.

— Что в деревне?

— Деревня пустая.

— Жителей нет?

— Нет.

— Почему?

Огурцов не ответил. Сел в машину. Я — рядом.

Шофёр посмотрел на нас. Потом — на ботинок в руках Огурцова. Понял что-то. Закрыл рот. Завёл машину.

Мы ехали к Хохлову молча.

Через полчаса я заговорил.

— Шофёр. Тебя как зовут?

— Игнатов, товарищ майор. Старший ефрейтор.

— Игнатов. У тебя где семья?

— Под Тулой. Деревня Свистуново.

— Целая?

— Не знаю. Письма были до начала войны. Потом — ничего. Тулу немец не брал, но окружал. Не знаю, что у нас в Свистуново.

— Ты у меня шофёром — давно?

— С июня сорок третьего. Когда вы уезжали из Бекетовки.

— Я не знал, что давно.

— Я не докладывал. Я просто работаю.

Я кивнул. Игнатов был — тих. Из тех, кто за рулём всегда. Я таких — не замечал, потому что они растворялись в работе.

— Игнатов.

— Да.

— Спасибо.

— За что, товарищ майор?

— За то, что — есть.

Игнатов помолчал. Потом — сказал:

— Не за что.

Огурцов сидел рядом со мной, молчал. Ботинок — в руке. Я не видел его взгляда.

К Хохлову мы прибыли через два часа. Стемнело уже.

Хохлов — командир девяностой стрелковой дивизии. Я его не знал. По слухам — упрямый, не любит инструкторов, считает себя выше.

Он принял меня сухо.

— Майор Ларин.

— Так точно.

— Я у себя в дивизии — справляюсь. Вашей помощи не просил.

— Я не «помощь». Я — взаимодействие. По приказу командующего.

— Знаю. Разрешите выполнять.

— Слушаю.

— Завтра утром — у меня обход. Хотите — поедем. После — поговорим о том, что вы сможете сделать.

— Согласен.

Хохлов ушёл. Я смотрел ему вслед.

В нём не было — ни презрения, ни враждебности. Просто — холодное «не надо мне ничего». Это был — Кузьмин в новой форме. Такой же, наверное, бесперспективный для метода.

Я вышел в штабную палатку, отведённую мне как прикомандированному.

Огурцов сидел на койке. Ботинок — рядом, на тумбочке. Огурцов смотрел на ботинок.

— Сёма.

— Да.

— Ляг.

— Не могу.

— Что не можешь?

— Спать. У меня — этот ботинок перед глазами.

— Убрать?

— Не убирать. Я хочу, чтобы он был.

— Хорошо.

Я сел рядом с ним.

— Сёма.

— Да.

— Завтра у меня — Хохлов. Тяжёлый человек. Возможно — провал, как у Кузьмина.

— Это — не главное завтра.

— А что главное?

Огурцов посмотрел на меня.

— Главное — что мы дальше делаем. Не «учим Хохлова». А — что вообще.

— Что ты предлагаешь?

— Я не знаю. Я не майор и не инструктор. Я просто — спрашиваю.

Я думал.

— Сёма. У меня есть план. Берлин — в мае сорок четвёртого. Я к этому шёл с июня сорок первого.

— Знаю.

— После сегодняшнего — план не изменился.

— Не изменился, точно?

— Не изменился. Но — обострился.

— Что это значит?

— Я раньше считал «двенадцать месяцев — хватит». Это была — арифметика. Сегодня — это не арифметика. Это — каждый месяц с новыми Большими Луками, которые мы ещё не освободили.

— Сколько таких — впереди?

— Много. Очень много. Левобережье освободили — Правобережная ещё за немцами. Белоруссия — за немцами. Прибалтика — за немцами. Польша — целиком за немцами. Германия — целиком.

Огурцов слушал.

— Это всё — наши земли?

— Не наши. Те, на которых мы — должны быть. Чтобы — не было Больших Лук.

— Это — другое определение.

— Это — единственное правильное определение.

Я смотрел на ботинок.

— Сёма.

— Да.

— Я больше не считаю «хватит».

— А что — считаешь?

— Я считаю «успеть». Сколько успеем — то и сделаем. Не успеем — будут ещё Большие Луки. Это — другой счёт.

— Это — счёт без точки.

— Без точки. Каждый день — на счёту.

Огурцов кивнул.

— Тогда — спать. Чтобы завтра — был день.

— Спать.

Огурцов лёг. Ботинок — оставил на тумбочке. Я лёг на свою койку.

Долго не спал.

Думал — про маленькую розовую варежку. Про детский почерк «мама приходит за маленькой». Про оставшийся на крыльце ботинок.

Это было — то, ради чего я выбрал поле в Москве.

Не «арифметика» Сергеева — «двенадцать-пятнадцать дивизий вместо трёх».

А — Большая Лука, которую мы освободили на две недели позже, чем могли. Если бы пришли на две недели раньше — была бы — другой.

Я не знал, можно ли было прийти раньше.

Знал — если можно было, мы должны были. И — в следующий раз — должны быть.

Это было — то, что я унесу из Большой Луки на всю остальную работу.

Утром Хохлов взял меня на обход.

Хохлов стал чуть более сговорчивым после того, как увидел — я не настаиваю, не выпячиваюсь. Просто — иду рядом, спрашиваю, слушаю.

Через час обхода он сказал:

— Майор.

— Да.

— У меня — не такой плохой полк, как у Кузьмина. Я знаю.

— Я и не сравнивал.

— Знаю, что не сравнивали. Я сам сравнил.

— И что вы хотите?

— Я хочу — чтобы вы поработали с моим вторым полком. У меня там — командир молодой, упорный. Симонов. С ним — у меня не получается. Я думал — это его вина. Сейчас — думаю, может, и моя.

Это было — поворот. Я не ожидал. Хохлов через час обхода признал собственную возможную ошибку.

— Согласен. Завтра — к Симонову.

— Завтра.

— Хохлов.

— Да.

— Что изменилось за этот час?

Хохлов подумал.

— Вы не пришли с готовым ответом. Я ждал — что придёте. Все инструкторы приходят с готовым. Вы — не пришли.

— Это потому, что у меня нет готового. У меня — есть метод. А ответ — конкретный — мы вместе ищем.

— Это — другое.

— Это — другое.

Я кивнул.

С Хохловым я провёл девять дней. Это была — работа другая, чем с Бабкиным. Хохлов — был с гордостью, но не упрямый. Когда видел — что я не угрожаю, открывался. К концу девяти дней — у нас был — хороший рабочий контакт.

С Симоновым — командиром его второго полка — мы вышли на третий день. Симонов оказался — действительно молодым: тридцать три года, в звании год, с быстрым умом и плохой коммуникацией. Он понимал больше, чем мог объяснить, и из-за этого казался Хохлову — упрямым: я-то знаю, а другие пусть догадаются.

Я с Симоновым говорил два дня — много. На третий день привёл его к Хохлову.

— Хохлов.

— Да.

— Симонов хочет рассказать вам, как видит сектор.

— Я его слушаю каждый день.

— Сегодня — иначе. Симонов — расскажет, как если бы был не подчинённым, а равным.

Хохлов смотрел.

— Это значит — без устава?

— Без устава. С равным уровнем доверия.

— Это — нестандартно.

— Согласен. Попробуйте — двадцать минут. Если не понравится — закончим.

Хохлов кивнул.

— Симонов. Слушаю.

Симонов рассказывал двадцать минут. Не отчёт — мысли. Где, по его мнению, у дивизии — слабое место. Что бы он, если бы был на месте Хохлова, поправил. Какие у него — тревоги.

Хохлов слушал.

К концу двадцати минут — взгляд его изменился. Раньше он смотрел на Симонова — как смотрят на упрямого подчинённого. Сейчас — как на человека, у которого есть голова. Это была — другая оптика.

— Симонов. — сказал Хохлов наконец. — Вы мне это раньше говорили?

— Говорил. Не так подробно.

— Почему не подробно?

— Потому что — короткие приёмы у вас. По службе.

— А — вне службы?

— Вне службы — мы с вами не пересекаемся, товарищ полковник.

Хохлов помолчал.

— С завтрашнего дня — пересекаемся. Раз в неделю — у меня в избе, вечером. Без формы. Чай.

— Так точно.

Хохлов обернулся ко мне.

— Майор. Это — ваш метод?

— Один из.

— Это — простой метод.

— Все методы простые. Сложно — их применять.

Хохлов кивнул. Это было — первое полное согласие за наши девять дней.

Метод — приживался.

Я был — доволен.

Но — в голове — оставалась Большая Лука.

Огурцов уехал из дивизии Хохлова на третий день — мы условились, что он едет в дивизию Бабкина и там пробудет три дня, чтобы наладить связь с местным старшиной (это была его собственная инициатива — иметь «своего» в каждой дивизии, к которой я приезжал). Он вернулся через четыре дня. Когда я его увидел в палатке у себя — он что-то достал из вещмешка. Маленькое.

— Серёж.

— Да.

— Я — это нашёл.

Это была — вторая варежка. Парная к той, что я держал в руке в Большой Луке.

— Сёма. Откуда?

— Я заехал в Большую Луку на обратном пути. Прошёлся ещё раз. Под крыльцом нашёл — между ступенями. Видимо, там и забыли.

Я смотрел на варежку.

— Сёма. Зачем?

— Не знаю. Парные. Не должны быть врозь.

Я взял варежку. Положил рядом с ботинком на тумбочке. Теперь там было — три предмета: ботинок, варежка из той избы, варежка из-под крыльца. Маленький инвентарь чужой жизни.

— Сёма.

— Да.

— Ты что — едешь туда специально.

— Не специально. По дороге. Я не могу мимо — ехать.

— Я тоже не мог.

— Знаю.

Огурцов сел рядом со мной на койке.

— Серёж. Я знаю — что мы — старики становимся.

— В каком смысле?

— Я раньше — двигался дальше. Не возвращался. Сейчас — возвращаюсь, чтобы найти варежку. Это — старость.

— Это не старость.

— А что?

— Это — то, что в нас уже не может пройти мимо.

— Это и есть старость.

— Может, и старость.

Огурцов кивнул.

— Серёж.

— Да.

— Я тебе — никогда не говорил одну вещь.

— Слушаю.

— Я тебя — люблю как брата. Я не говорил, потому что — слова такие в деревне не носят. Сейчас — говорю. Чтобы было — сказано.

Я смотрел на него.

Огурцов не плакал — но в глазах было то же, что в Большой Луке. Тяжесть, которая в нём созревала с двадцать восьми месяцев войны.

— Сёма.

— Да.

— Я тоже.

— Знаю.

— Я не сказал — потому что — слова такие у нас в той жизни тоже не носят.

— У всех мужиков одинаково.

— Одинаково.

Помолчали.

— Сёма. Сейчас — у нас сказано.

— Сказано. И — я больше этого слова не повторю. Сегодня — нужно было.

— Один раз — достаточно.

— Один раз — достаточно.

Я кивнул.

Огурцов лёг на свою койку. Закрыл глаза. Я — на свою.

В палатке — было тихо. Снаружи — гудел тыловой механизм фронта: грузовики, голоса, артиллерия далеко.

Большая Лука была — в нас обоих.

И — та самая короткая фраза «как брата» — тоже была.

Это были два события за один вечер, и оба — поворот.

Я писал Коневу отчёт. Не только по дивизиям, а и про то, что увидел в Большой Луке. Не как лирика — как — необходимое.

'Товарищ генерал армии. По дивизиям — отчёт прилагаю. Бабкин — будет работать на правилах, если уберём Долгушина. Хохлов — сговорчивее, чем казался, но требует регулярной работы. Кузьмин — рекомендую снять.

И — отдельно. По дороге между дивизиями я проехал через село Большая Лука Полтавской области. Деревня — вся вывезена, по моим данным, в конце сентября. На столах — недоеденная пища. На крыльцах — детские вещи, оставленные при выводе. Это — освобождённая нами территория, и это — то, ради чего мы воюем. Я считаю важным, чтобы офицеры штаба фронта это знали — не как военную статистику, а как факт.

С. Ларин.'

Конев ответил через день.

«Майор. Получил. Села пройду сам — поеду в район Большой Луки на этой неделе. Спасибо за то, что обратили внимание. И. Конев.»

Конев поехал. Я этого не видел — был у Хохлова. Но Зыкин потом мне рассказал — он сопровождал командующего. Конев в Большой Луке простоял два часа. Прошёл всю деревню. На крыльце той избы, где был детский ботинок, — остановился, постоял минут пятнадцать. Не сказал ничего. Потом — уехал.

Через два дня — по фронту прошёл его приказ. Не оперативный — другой. Каждой дивизии — выделить из тылового запаса людей и средств для обустройства освобождённых сёл, в которые возвращаются жители. Это была — мелочь в общем масштабе, но — это было то, чего раньше не делали систематически. Конев сделал это в мобильной форме, и фронт — выполнил.

Я смотрел на приказ. Огурцов — рядом.

— Серёж.

— Да.

— Ботинок — сделал.

— Сделал.

— Не «арифметика».

— Не арифметика.

— Это — твой счёт.

— Это — мой счёт.

Огурцов кивнул.

— Тогда — мы работаем. Дальше.

— Дальше.

Двадцать восьмого октября я перевёлся к Иваньковскому — на короткое.

Иваньковский ждал. Принял, как родного. Они выходили на исходные для форсирования Днепра — это шло на Правобережье.

— Серёжа.

— Иваньковский.

— Через неделю — форсируем.

— Знаю.

— Ты — со мной?

— На форсировании — да. Конев пустит, если попрошу.

— Попроси. У меня — там тяжело будет, и я хочу — рядом.

— Попрошу.

Мы сидели у него в штабной избе — у него теперь была изба, не палатка. Иваньковский вышел в звание полковника — за Курск ему дали по линии гвардейских частей.

— Серёж. Расскажи — как у тебя в штабе.

Я думал.

— Иваньковский. У меня в штабе — другая работа. Не в дивизиях. Я скучаю.

— По чему?

— По тому, что вижу человека в лицо. В штабе — карта на столе, цифры, дивизии как номера. Конев работает с этим легко. Я — нет.

— Тогда — оставайся в дивизиях.

— Конев — пускает меня. Я могу выезжать. Сейчас вот — у тебя.

— Это и хорошо.

— Хорошо.

Помолчали.

— Серёжа.

— Да.

— Я слышал — у тебя в Большой Луке что-то было.

Я смотрел на него.

— Откуда слышал?

— Зыкин Коневу сказал. Конев — мне, когда мы говорили на прошлой неделе по телефону.

— Конев тебе сказал?

— Сказал. Без подробностей. Что — ты в той деревне видел детский ботинок, и что — это меняет работу.

Я кивнул.

— Зыкин не должен был.

— Зыкин — иногда говорит то, что считает важным. Не служебное.

— Зыкин — родственная душа Огурцова.

— Это видно.

Иваньковский налил мне чая. Свой — тоже. Подвинул кружку.

— Серёжа. Я хочу одну вещь сказать.

— Слушаю.

— Я в той Большой Луке — не был. Но — у меня в дивизии есть рота, которая через таких мест прошла за этот год — двадцать три. Двадцать три деревни, целых, но без жителей. Мне ротный записку положил — на каждой. Хотел, чтобы я знал.

— Это — двадцать три.

— Двадцать три. И — это только моя дивизия.

— Я понимаю.

— Я говорю — чтобы ты знал. Большая Лука — не одна. Мы все — этим живём, не только ты.

— Я не считал — что только я.

— Иногда — после такой картины — кажется, что — только ты.

Я кивнул. Это было точно. После Большой Луки — у меня было ощущение, что я наткнулся на что-то особенное. Иваньковский поправил. Это было — обычное, повторяющееся, везде.

— Иваньковский.

— Да.

— Спасибо за поправку.

— Не за что.

— Это — расширяет ответственность.

— Знаю.

— Раньше — у меня была Большая Лука. Сейчас — двадцать три, через тебя одного. Через всех — много тысяч.

— Много тысяч. Поэтому — мы и идём.

— Поэтому — мы и идём.

Помолчали.

— Серёжа.

— Да.

— Скажи мне одну вещь.

— Слушаю.

— Когда мы — кончим войну?

Я смотрел на него.

— Иваньковский. Я не могу тебе сказать — точно.

— Не точно. Прибл approximately.

Я думал.

— Конец сорок четвёртого. Может — начало сорок пятого. Не позже.

— Это — год-полтора.

— Год-полтора.

— Это много.

— Очень много.

— Я надеялся — короче.

— Я тоже.

— Но — год-полтора — реально.

— Реально.

Иваньковский кивнул.

— Тогда — каждый день — на счёту.

— Каждый день — на счёту.

Я поднял кружку чая.

— За каждый день.

Иваньковский поднял свою.

— За каждый день.

Чокнулись. Выпили.

Огурцов был со мной.

Шёл первое ноября.

Восемь месяцев до мая сорок четвёртого — но я сам перестал считать. Иваньковский поправил меня — год-полтора. Это было — точнее.

Большая Лука — впереди по дороге, освобождённая.

Большая Лука — сзади, в моей голове, всегда.

Хватит, нет хватит.

Только — успеть.