Глава 28

Иваньковский форсировал Днепр в ночь на пятое ноября.

Это был — не главный участок форсирования. Главный шёл севернее, у Лютежа, и южнее, у Букрина. Два больших плацдарма, между ними — несколько вспомогательных. Дивизия Иваньковского — на одном из вспомогательных, в районе села Сваромье. Её задача была — отвлекающая. Привлечь внимание противника к себе, чтобы основные силы могли расширять Лютежский плацдарм.

«Отвлекающая» — это всегда мягкое слово для тяжёлой работы. Дивизию вводят в бой в условиях, когда успех второстепенен. Это — означает, что её не очень поддержат, не очень эвакуируют раненых, не очень снабдят боеприпасами. На главном направлении — все ресурсы. На вспомогательных — что останется.

Иваньковский это знал. Я тоже знал.

— Серёжа.

— Да.

— Это будет тяжело.

— Знаю.

— Ты — со мной до конца?

— Сколько потребуется.

— Конев не отзовёт?

— Не отзовёт. Я ему сказал в последнем письме — пока Иваньковский не на твёрдом плацдарме, я у него.

— Конев согласился?

— Согласился. У него — другие дивизии справляются и без меня.

— Это хорошо.

— Это нормально.

Огурцов был — на КП Иваньковского. Не положено старшине быть на дивизионном КП — но Иваньковский разрешил. Он Огурцова знал по Курску, и принимал — как знакомого человека, не как чужого.

В ноль тридцать пятого ноября началась артподготовка с нашего берега. Артиллерия била не как при основном форсировании — слабее, точечнее, чтобы обозначить: что-то готовится, но не главное. Это была — обманка. Противник должен был решить — у нас здесь демонстрация, и не подтянуть резервы.

Пока — работало.

В два часа — пошёл первый эшелон. Понтоны, лодки, плоты. У Иваньковского было мало настоящих переправочных средств — на вспомогательных направлениях этого всегда мало. Часть лодок — местные, реквизированные у рыбаков. Часть плотов — связаны бойцами вручную из стволов прибрежного леса.

Я смотрел на карту КП. Иваньковский — у телефонов. Связисты в палатке — постоянно работали.

— Серёжа.

— Да.

— Первая рота — переправилась. Двадцать процентов потерь при форсировании.

— Какая рота?

— Первая первого батальона. Командир — Демчук, лейтенант.

— Жив?

— Жив. Только что доложил с того берега.

— Хорошо.

Двадцать процентов — это было — много. На главном плацдарме у Лютежа потери при форсировании — около десяти. Здесь — двадцать. Это значит — у нас прицельный огонь противника, тщательнее, чем на главном.

Это означало одно — немцы поняли, что и здесь — реальная попытка, а не демонстрация.

— Иваньковский.

— Да.

— Они нас раскусили.

— Знаю.

— Что — продолжаем по плану?

— По плану. У меня нет варианта. Дивизия в воде уже.

— Тогда — продолжаем.

Я смотрел на карту. У Иваньковского на плацдарме был — узкий выступ, около километра в ширину и пятиста метров в глубину. На него — должна была встать первая рота. Плацдарм надо было расширить за следующие двадцать четыре часа — иначе немцы соберут силы и его сбросят.

Главное — что он удержался хоть как-то.

К рассвету — на плацдарме было два батальона. Третий — на полпути, в воде. Артиллерия противника била по переправе постоянно. Наши потери в воде — росли.

Семь утра. Иваньковский повернулся ко мне.

— Серёжа. У меня — мысль.

— Слушаю.

— Левее наш плацдарм — лес. На том берегу, метров четыреста ниже по течению, где мы переправляемся. Лес заброшенный, в нём, по донесениям разведки, никого не должно быть.

— И?

— Если я туда переброшу — небольшую группу — они смогут обстрелять немецкие позиции в тыл. С неожиданного направления.

— Сколько человек?

— Рота. Сто человек.

— Это — десятая часть твоего личного состава на плацдарме.

— Знаю.

— Если они там попадут в засаду — потеряем десятую часть.

— Если не попадут — отвлечём огонь от главной переправы. Сэкономим больше.

Я думал. На карте — лес был — точкой, в которую противник, по логике, должен был тоже выставить наблюдение. Но если разведка говорит — пусто, значит, он этого не сделал. Это было — окно.

— Иваньковский.

— Да.

— Я согласен. Но — кого посылать?

— Лысенков предложил третью роту второго батальона. Командир — старший лейтенант Севастьянов. Ребята с плацдарма, прошли уже первую линию.

— Они уставшие.

— Уставшие. Но они уже на том берегу.

— Кто пошлёт их на эту операцию?

— Лысенков сам. Через двадцать минут. Дай мне твоё одобрение — формальное.

Я смотрел на Иваньковского.

— Ты не нуждаешься в моём одобрении.

— Не нуждаюсь по службе. Нуждаюсь по делу. Я хочу — чтобы ты сказал.

Я думал.

— Делай.

— Спасибо.

— Не за что.

Иваньковский снял трубку. Соединили его с Лысенковым на том берегу. Лысенков подтвердил — Севастьянов готов. Через двадцать минут — рота вышла в лес.

Через сорок минут — Севастьянов доложил. Они вышли в тыл немецкой батарее, которая била по нашей переправе. Атаковали с фланга. Батарея — заглохла. Три орудия захвачены, двадцать пленных.

Сорок минут.

К полудню переправа на нашем участке стала идти быстрее — без той батареи. К вечеру — на плацдарме было четыре батальона. Это уже был — не выступ, а — полноценный плацдарм. Расширяющийся.

Иваньковский — закурил у карты. Я — рядом.

— Серёжа.

— Да.

— Севастьянов прошёл через лес — и батарея пала.

— Да.

— Это — твоя школа.

— Это — твоя дивизия.

— Это — мой подвижный элемент. Который ты придумал.

— Я не придумывал. Это — было в природе боя. Я — назвал.

— Назвал — главное.

Я кивнул.

Огурцов из угла — тихо:

— Майор.

— Да.

— Севастьянов жив?

— Жив.

— Раненых сколько?

— Четверо. Лёгкие.

— Это — мало.

— Это очень мало.

— Значит — сделали быстро.

— Значит — сделали быстро.

Огурцов кивнул. Это была — его мерка. Не «победа», а «как быстро и с какими потерями». По этой мерке — Севастьянов сделал отлично.

К десятому ноября плацдарм у Иваньковского — вышел на тридцать километров в глубину и двадцать в ширину.

Это было — много для вспомогательного. На основном плацдарме у Лютежа — за это же время вышли на пятьдесят на тридцать. У нас — две трети. Но мы — отвлекли на себя силы, которые могли бы пойти против Лютежа. Это и было — успехом.

Шестого ноября освободили Киев. Я узнал об этом по радио в КП Иваньковского — в одиннадцать утра. Левитан читал. Все в палатке встали — связисты, связные, штабные. Я — тоже. Иваньковский — рядом.

Левитан читал сжато, без украшений. «Наши войска, развивая наступление… столица Советской Украины…»

Когда закончил — Иваньковский тихо сказал:

— Серёжа.

— Да.

— Мы — на Правобережье.

— Мы на Правобережье.

— Это — половина дороги.

— Половина.

— Сколько ещё — половин?

Я думал.

— Не знаю. Много.

Иваньковский кивнул.

— Тогда — работаем.

— Работаем.

Огурцов сидел у двери — слышал. Не вставал, как штабные — у него не было того инстинкта вставать на радиосообщение. Он стоял, когда — стоило.

— Сёма.

— Да.

— Слышал?

— Слышал.

— Что думаешь?

— Хорошо.

— Хорошо?

— Хорошо. Киев — большой город. Теперь — наш.

— И?

— И — один большой город меньше для них, на один большой больше для нас.

Огурцов умел говорить про большие события так, как будто они состояли из маленьких частей. Это была его деревенская — нерасплываемость. Каждое событие — конкретно, в его измеряемых частях.

Я кивнул.

— Сёма.

— Да.

— Конев — там.

— Где?

— В Киеве. Командующий фронтом всегда едет в освобождённый город.

— Ты — поедешь?

— Если позовут.

— Позовут.

— Откуда знаешь?

— Конев тебе верит. Он зовёт верных в важные дни.

Я смотрел на него.

— Ты — растёшь, Сёма.

— Я живу.

Через два дня — вызов от Конева.

«Майор Ларин. Если возможно — приехать в Киев на двое суток. Совещание командного состава в штабе фронта в Дарнице. И. Конев.»

Я показал записку Иваньковскому.

— Поезжай, — сказал он. — У меня плацдарм стоит. На двое суток — обойдусь.

— Точно?

— Точно.

— Тогда — еду.

В Киев я приехал восьмого ноября.

Город был — другой, чем я ожидал. Не разрушенный. Не сожжённый. Не пустой. Просто — другой. В ноябре сорок первого, когда я въезжал в него глазами Ларина из той жизни, по фильмам и фотографиям, он был — большой и живой. Сейчас — большой, но — раненый. Часть домов — без окон, часть улиц — без булыжника (немцы выламывали для дорожного покрытия), часть районов — без жителей. Те, кто остался, ходили по улицам осторожно, как ходят в чужом городе — хотя это был их.

Огурцов смотрел в окно машины.

— Серёж.

— Да.

— Это — Киев.

— Это Киев.

— Большой.

— Большой.

— Я раньше думал — в книгах преувеличивали.

— Не преувеличивали.

— Хорошо.

В Дарнице, на левом берегу Днепра, был штаб фронта. Не «временный, как в палатке», а — настоящий, в школе. Конев меня принял через час после прибытия.

— Майор. С возвращением.

— Спасибо, товарищ генерал армии.

— У меня к вам — два дела. Первое — обзор ваших трёх дивизий. Бабкин, Хохлов, Кузьмин. Второе — отдельный вопрос.

— Слушаю.

— Бабкина и Хохлова я в ближайшее время разводить не буду. Бабкин — на правилах работает, мне нужны устойчивые. Хохлов — открылся, благодаря вам. Спасибо.

— Не за что.

— Кузьмин — снимаю. С двадцатого ноября. Назначаю на его место — генерал-майора Свиридова. Свиридов — кадровый, хорошо себя показал в Прохоровке. Я хочу, чтобы вы с ним в декабре поработали — как с Иваньковским в сентябре.

— Согласен.

— Это — первое.

Конев откинулся.

— Второе. Вас спрашивают в Москве.

Я смотрел на него.

— Снова?

— Снова. Не Серебров. Сергеев.

— Один?

— По бумаге — один. Устно — Сергеев и кто-то ещё, кого он не называет. Я думаю — Антонов.

Я молчал.

— Майор.

— Да.

— Я не спрашиваю — что у вас с Антоновым. Я просто передаю.

— Спасибо.

— Не за что. Едете в декабре, с десятого по пятнадцатое. Я отпускаю. Серебров оформит дорожные.

— Так точно.

— И — последнее. Оставайтесь в Киеве на сегодняшний вечер. У меня — небольшой ужин для своих, в честь освобождения. Я хочу — вас пригласить.

— Спасибо, товарищ генерал армии.

— Не за что.

Я вышел.

В коридоре — Зыкин у своего стола.

— Майор.

— Зыкин.

— Долго на этот раз.

— Дело было.

— Понимаю.

Я подсел к его столу.

— Зыкин.

— Да.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что про Большую Луку Коневу сказал.

Зыкин помолчал.

— Я не должен был.

— Должен был. Потому что — Конев туда поехал. Это — изменило вещи.

— Изменило?

— На фронте теперь по-другому относятся к освобождённым сёлам. Это — Конев, после Большой Луки.

— Тогда — рад.

— Я тебе обязан.

— Не за что.

Это был — один из тех коротких разговоров, после которых остаётся надолго что-то тёплое. Зыкин был — тихий, точно как Огурцов. Они были — один тип.

— Зыкин.

— Да.

— У тебя — семья где?

— Под Калугой. Деревня Пятины.

— Целая?

— Целая. Жена, двое.

— Пишут?

— Пишут.

— Хорошо.

— Хорошо.

Вечером был ужин у Конева.

Изба была — большая, реквизированная у местного. Хозяева вышли заранее — Конев распорядился сразу: семья жила в флигеле, ужин — в основной избе. Стол накрыт скромно, но достойно. Конев сидел во главе. Всего — человек пятнадцать офицеров штаба и приглашённых. Я был — с краю.

Конев поднял первый тост.

— Товарищи. За освобождение.

Все встали. Выпили.

Конев — без особой риторики. Он не любил длинных речей. Просто констатировал факт. После этого — разговоры пошли свободнее.

Сидевший рядом со мной — генерал-лейтенант, я его не знал.

— Майор Ларин?

— Так точно, товарищ генерал.

— Ширяев. Заместитель начальника тыла фронта.

— Очень приятно.

— А я — про вас слышал. От Иваньковского. От Северикова. От Каратаева.

— Они — добрые люди.

— Они говорят — у вас особенный метод.

— У них такой же.

— Но — ваш — раньше.

— Возможно.

Ширяев улыбнулся.

— Майор. Я тоже — так буду говорить с подчинёнными. Слушать, спрашивать, не отвечать сразу.

— Это — не «метод». Это — здравый смысл.

— Здравый смысл — самый редкий из методов.

— Согласен.

Я пил мало. Огурцов — на ужин не приглашён. Он остался в пристройке, ел с ординарцами. Я после — расскажу.

К концу ужина Конев — встал и сказал ещё одно слово. Не тост.

— Товарищи. Завтра — двенадцатое ноября, продолжаем. Вы знаете, что осталось — и сколько осталось. Это — половина. Ещё столько — впереди. Я хочу — чтобы вы сегодня — отдохнули. И завтра — работали.

Все кивнули.

Конев посмотрел на меня — через стол.

— Майор.

— Да, товарищ генерал армии.

— Зайдите ко мне на пять минут. Завтра, в восемь утра.

— Так точно.

Утром в восемь я был у Конева.

Кабинет — маленький, в той же избе, что и ужин. Конев сидел за столом — один. Без адъютанта в передней.

— Ларин. Закройте дверь.

Я закрыл.

— Садитесь.

Я сел.

Конев смотрел на меня. Пять секунд. Потом сказал:

— Я с вами без свидетелей — потому что хочу сказать одну вещь.

— Слушаю.

— Я знаю — что вы не тот, кого вписали в книгу.

Я молчал.

— Не — спрашиваю. Знаю. Это — Серебров мне сказал. И — Сергеев подтвердил. Это — не вопрос.

— Понимаю.

— Я — хочу одно. Чтобы вы — мне доверяли. На том же уровне, на котором — Сереброву.

Я смотрел на него.

— Товарищ генерал армии.

— Да.

— Вам — доверяю. На том же уровне.

— Точно?

— Точно.

— Откуда?

— Потому что вы — спросили честно. И — потому что я вижу: вы не пытаетесь вытащить из меня то, чего я не хочу сказать.

— Не пытаюсь.

— Знаю.

— Тогда — я скажу вам одну вещь, которую вы пока не знаете.

— Слушаю.

— В Москве у вас будет разговор не только с Сергеевым. И не только с Антоновым.

— А с кем?

— С Жуковым.

Я молчал.

Жуков. Маршал, заместитель Верховного Главнокомандующего. По той жизни — главный полководец войны. По нынешней — его имя я слышал часто, но никогда не видел. В моей цепочке наверх Жуков был — самой верхней точкой, к которой я не осмеливался даже мысленно подходить.

— Жуков, — повторил я.

— Жуков. Не для допроса. Для разговора. Он сам — захотел. Прочитал в декабре сорок второго ваш доклад про узловую оборону. Прочитал в апреле сорок третьего ваше письмо про глубокую оборону. Прочитал в августе — ваш отчёт после Курска. Сказал — «хочу видеть человека».

— Когда?

— Десятого декабря в Москве.

— А Сергеев и Антонов?

— Девятого.

— Это — два разных дня.

— Это два разных уровня.

Я сидел.

— Конев.

— Да.

— Зачем вы мне сказали это сейчас?

— Чтобы вы поехали — подготовленным. Не растерянным.

— Это — лишнее знание для меня.

— Возможно. Но — я предпочитаю, чтобы мои офицеры ехали — с открытыми глазами.

— Спасибо.

— Не за что.

Я смотрел на стол.

— Конев.

— Да.

— Жуков — что хочет?

— Не знаю. Скорее всего — посмотреть. Спросить пару вопросов. У него — стиль такой. Он не любит длинных встреч.

— Я слышал.

— От кого?

— От себя.

Конев чуть приподнял бровь, но не стал спрашивать.

— Идите, майор.

Я встал.

— Конев.

— Да.

— Скажу одно — для вас.

— Слушаю.

— Я вам — благодарен. За эти три месяца. За доверие. За дверь, которую вы открыли.

— Не за что, майор.

Я вышел.

В коридоре — стоял Огурцов. У окна, как всегда. Он умел — стоять у окон в коридорах командующих.

— Сёма.

— Я.

— В декабре — едем в Москву.

— Знаю.

— Откуда?

— Зыкин сказал. У него есть копия.

— Зыкин у тебя — лучший источник.

— Лучший.

— Сёма. Жуков.

Огурцов посмотрел на меня.

— Жуков?

— Конев сказал — Жуков хочет видеть.

Огурцов помолчал.

— Серёж.

— Да.

— Это — много.

— Это много.

— Мы пройдём.

— Пройдём.

— У меня — предчувствие.

— Что?

— Хорошее.

— Откуда?

— Не знаю. Просто — есть.

Я кивнул.

— Идём, Сёма.

— Идём.

В декабре — мы ездили в Москву.

Поезд — те же трое суток. Огурцов — в купе, как и в апреле. Только — больше молчал. Огурцов в дорогах перестал говорить почти совсем — он отдыхал в дороге. Это было его — взрослое.

В Москве — нас встретил адъютант Сергеева. Молодой капитан, новый. Я его не знал. Гостиница — другая, не «Москва», а — поменьше, в районе Арбата. Номер — двухместный, как тогда. Огурцов осмотрел и кивнул.

— Серёж.

— Да.

— Москва другая.

— В каком смысле?

— Светлее. Меньше затемнения. Значит — фронт далеко.

— Фронт — действительно далеко.

— Хорошо.

Девятого декабря в десять утра я был у Сергеева в его кабинете в оперативном управлении. Антонов сидел рядом — впервые я видел его лично. Среднего роста, с очень спокойным лицом, в форме. Он смотрел внимательно, но без напряжения.

— Майор Ларин.

— Так точно.

— Я — Антонов.

— Знаю, товарищ генерал армии.

— Откуда?

— Конев упоминал.

— Хорошо.

Антонов сел напротив. Сергеев — рядом.

— Майор. У нас — два часа. Я хочу — обзорно понять, что вы думаете про сорок четвёртый.

Я смотрел на него.

— Конкретно — что хотите?

— Конкретно — вашу оценку оперативной обстановки. По всем направлениям. Без оглядки на то, что вам положено по уровню. Я хочу — мнение человека, который год работал в дивизиях.

Я думал.

— Антонов. Я скажу — то, что вижу.

— Слушаю.

— Юг — разовьётся быстро. Правобережье добьём весной, выйдем на старую границу Союза в районе апреля-мая. Это будет — успех, но за ним — оперативная пауза, потому что коммуникации не успеют.

Антонов кивнул.

— Дальше.

— Центр — ключевой. Здесь — белорусская группировка немцев, которая до сих пор не понесла больших потерь. Если их не разбить — они будут угрожать всему фронту. По моему мнению — главная стратегическая операция сорок четвёртого должна быть здесь, летом.

— Когда?

— Июнь-июль. Раньше — не получится по подготовке. Позже — потеряем темп.

— Размер?

— Очень большой. Несколько фронтов. Многоэтапная.

Антонов смотрел.

— Это вы — сами думаете?

— Сам.

— Совпадает с тем, что мы планируем.

— Это видно по передислокациям.

Антонов чуть приподнял бровь.

— По каким передислокациям?

— По тем, что вижу на участках, через которые перевожу. Нашему фронту — резервы тянут не на юг, а — на центр. Это значит — главное будет в центре.

— Майор. Вы — внимательный.

— Спасибо.

— Это — не комплимент. Это — наблюдение.

Я кивнул.

Мы говорили дальше — про конкретные направления, про темпы, про резервы. Антонов задавал вопросы — точечные, проверочные. Сергеев — слушал, иногда вставлял короткое уточнение. К концу второго часа — у меня было ощущение, что я — прошёл какой-то экзамен. Не на знание. На совпадение мышления.

В конце Антонов встал.

— Майор. Вы свободны до завтра. Завтра в одиннадцать — у Жукова.

— Так точно.

— Не нервничайте.

— Не нервничаю.

— Это — видно.

Я вышел.

В коридоре — Огурцов. У окна.

— Ну?

— Антонов сказал — не нервничать.

— Хороший знак.

— Хороший.

Десятого декабря в одиннадцать — я был у Жукова.

Кабинет — в здании Наркомата обороны. Большой, без излишеств. Карта на стене — оперативная, с отметками. Жуков сидел за столом, в форме, при погонах — маршала Советского Союза. Я никогда раньше не видел маршальских погон в живую. Они были — особенные. Не «больше», а — другие. У них своя тяжесть.

— Ларин.

— Так точно, товарищ маршал.

— Садитесь.

Я сел.

Жуков смотрел. Долго — секунд десять. Это было — его манера. Я знал по той жизни — Жуков смотрел на собеседника так, чтобы — оценить за секунду. В секунды он был — точен.

— Ларин. Я вас читал.

— Так точно.

— Три ваших документа за полтора года. Узловая оборона. Глубокая оборона. Послекурский отчёт. Все три — мне понравились.

— Спасибо, товарищ маршал.

— Не за что. У меня — три вопроса.

— Слушаю.

— Первый. У вас в одной из записок — фраза: «Командир, который думает с позиции противника, выглядит так, как будто ничего особенного не делает». Откуда это?

— Из практики.

— Чьей практики?

— Моей.

— Долго длилась практика?

— Вся война.

— Это — два с половиной года.

— Два с половиной года.

— И вам — двадцать три по документам.

— Двадцать три.

— Майор.

— Да.

— Я не буду спрашивать дальше про возраст. Это — Серебров мне сказал. Я уважаю просьбу Зуева.

— Спасибо.

— Не за что. Второй вопрос.

Жуков подвинулся к столу.

— У вас в послекурском отчёте — наблюдение про «остывание метода без носителя». Это — серьёзная вещь. Что вы предлагаете делать после войны?

Я думал.

— Товарищ маршал. Я думал об этом. Метод — нельзя записать в устав целиком. Он — не схема. Он — способ мышления. Записать можно — направление, частные случаи. Но не — всё. Я думаю — после войны нужно — школа. Не институт, не академия. Школа, где — командиры будут учиться у командиров. Не «преподаватель — слушатель», а «опытный — учащийся».

— Это — нестандартно.

— Это — единственный способ.

Жуков кивнул.

— Третий вопрос.

— Слушаю.

— У меня в Ставке — есть несколько мест, в которых нужны — головы. Не по званию, по голове. Если бы я предложил вам — после войны — пойти в одно из этих мест, как бы ответили?

Я думал.

— Товарищ маршал.

— Да.

— Я — не отвечу сейчас. Скажу — после войны.

— Почему?

— Потому что я сейчас — в работе. Я — не могу думать «после войны», пока война идёт. Это — мой принцип.

Жуков помолчал.

— Майор. Это — правильный принцип.

— Знаю.

— Хорошо. Мы — после войны вернёмся к этому разговору.

— Так точно.

Жуков встал.

— Свободны.

Я тоже встал. Козырнул. Пошёл к двери.

— Ларин.

Я остановился.

— Да, товарищ маршал.

— Один — последний вопрос. Уже не — про работу.

— Слушаю.

— У вас — старшина рядом. Огурцов. Из деревни Кубышево, Алтайский край.

— Так точно.

— Я о нём — тоже читал. В ваших отчётах — он упоминается каждый раз.

— Так точно.

— Это — необычно. Старшина в отчётах майора — в каждом.

— Он — со мной с июня сорок первого.

— Знаю. Хороший человек?

— Лучший.

— Тогда — берегите его.

— Берегу.

— Свободны.

Я вышел.

В коридоре — Огурцов.

— Ну?

— Жуков сказал — берегите его.

— Кого?

— Тебя.

Огурцов посмотрел на меня.

— Жуков обо мне знает?

— Я тебя в отчётах часто упоминаю.

— Не подозревал.

— Не упрёк. Я тебя — упоминаю по делу.

— Знаю.

— А Жуков — заметил.

Огурцов кивнул. Долго. Потом сказал:

— Серёж.

— Да.

— Это — много.

— Знаю.

— Я — буду знать, что меня — Жуков знает.

— Будешь знать.

Помолчали.

— Серёж.

— Да.

— Что Жуков сказал — про работу?

— Что после войны — снова поговорим. Может — в Ставку.

— Это — Москва.

— Москва.

— Ты — согласился?

— Не согласился. Сказал — после войны.

— Это — правильно.

— Знаю.

Декабрь у Конева был — тяжёлый.

Дивизии шли вперёд медленно. У немцев на Правобережье — много укрепленных позиций. Мы их брали — но дорого. Каждую неделю — новые потери. В тетради — росло число.

К концу декабря — я писал в тетрадь по двадцать-тридцать имён в неделю. Не «ближних» — общих. Двадцать девять ближних — те же, после Курска, прибавления не было. Это — благодарность всем, кто живой и в строю.

Тарасов вернулся с командирских курсов в начале декабря. Уже капитан-комбат, второй батальон сто двадцатой. Дёмин ему передавал его роту — теперь Тарасов комбат. Я в Москве заехал — нет, не в Москве, в декабре по дороге заскочил на сутки к Шмыгалёву.

Тарасов был — другой. Курсы его сделали — старше. Он знал теперь не только тактику, но и — штабное. У него прибавилось — спокойствия.

— Капитан.

— Майор.

— Нравится комбат?

— Нравится. Я к Дёмину равняюсь.

— Это — хорошее равнение.

— Знаю.

— Дёмин — уже подполковник?

— Да. Со второй декады декабря.

— Хорошо.

— Хорошо.

Шмыгалёв — генерал-лейтенант. Корнилов — снова в строю, командир полка, чуть тише прежнего. Безуглова место — занял другой полковник, я не запомнил фамилию. Гаранин — в звании полковника.

Все — росли. Кто остался — двигался дальше.

Это была — самая лучшая отдача за два с половиной года.

Тридцать первого декабря я был в штабе фронта.

Конев — уехал в Ставку, ему предписали в Москву. Шестого декабря в Ставке шёл какой-то большой разговор по сорок четвёртому, и Конев был в составе. Дарница — без него. Калюжный — за начальника штаба фронта.

Я попросил у Калюжного — встретить Новый год не в штабе. С Иваньковским, на плацдарме.

Калюжный посмотрел.

— Майор. Конев бы не возражал.

— Он мне разрешил вообще.

— Тогда — езжайте.

— Спасибо.

— Не за что.

Я с Огурцовым выехал в дивизию Иваньковского тридцатого. Прибыл — в десять утра тридцать первого.

Иваньковский встретил.

— Серёжа.

— Иваньковский.

— Ты — на праздник?

— На праздник.

— У меня — будет небольшое. Командиры полков. Несколько комбатов. Я.

— Возьмёшь меня?

— Возьму. Я и Огурцова возьму.

— Тогда — берёшь.

— Беру.

Я вошёл в его штаб. На столе — карта плацдарма. Плацдарм за два месяца — расширился до пятидесяти на тридцать. Был — нормальный фронтовой плацдарм, теперь.

— Иваньковский.

— Да.

— Поздравляю.

— С чем?

— С плацдармом.

— Это — наш.

— Это твой.

Он пожал плечами.

— Без тебя — было бы тяжелее.

— Со мной — было.

Помолчали.

— Серёжа.

— Да.

— Сегодня — Новый год. Я хочу одну вещь сказать тебе.

— Слушаю.

— Я в феврале сорок третьего стоял там, где стояли тысячи дивизий. Я был — обычный полковник, командир обычной дивизии. Сейчас — конец сорок третьего, я — командир гвардейской дивизии с плацдармом на Днепре. За одиннадцать месяцев — это огромная разница.

— Это — тебе спасибо, Иваньковский.

— Это нам всем спасибо. Но — без тебя — я бы дольше шёл.

— Может быть.

— Точно. Я знаю.

Иваньковский протянул мне руку. Я пожал.

В одиннадцать вечера — собрались в его штабной избе.

Стол — большой, накрытый: водка, спирт, хлеб, картошка, сало, селёдка, банка сгущёнки (откуда-то добыли). Нас за столом было восемь — Иваньковский, два командира полка (Лысенков и Сидоров), три комбата, я, Огурцов. И Симонов — командир второго полка, тот самый, с кем мы работали с Хохловым. Иваньковский его пригласил отдельно — Симонов был приглашённый, не свой.

Огурцов сидел рядом со мной. Он — за весь вечер не сказал ни слова, пока мы не подошли к Новому году.

В одиннадцать пятьдесят пять Иваньковский налил всем стопки.

— Товарищи. Через пять минут — сорок четвёртый.

Все подняли стопки.

— За тех, кто дошёл до этого вечера.

Выпили.

Я подумал — за два с половиной года это четвёртый Новый год, который я встречаю на войне. Первый — в декабре сорок первого, в избе под Клином, втроём с Огурцовым и Дёминым. Второй — декабрь сорок второго, в подвале школы в Бекетовке, впятером — Огурцов, Дёмин, Кулик, Тарасов, я. Третий — декабрь сорок третьего, в дивизии Бережного на Курске — нас тогда было трое, я с Огурцовым в комбатовской избе, потому что Бережной был в разъезде.

Сейчас — четвёртый. Восемь человек.

Из тех, что были на первом — Огурцов жив. Дёмин — жив, подполковник, в сто двадцатой.

Из тех, что на втором — Огурцов и Дёмин живы. Тарасов жив, капитан-комбат. Кулик — лежит на сельском кладбище у деревни Ольховка под Малоархангельском.

Ровно в полночь Иваньковский — снова налил.

— Товарищи. С Новым годом.

— С Новым годом!

Выпили.

Огурцов — тихо, мне на ухо:

— Серёж.

— Да.

— Я хочу сказать.

— Слушаю.

Огурцов поднял стопку. Я — тоже.

— Товарищи, — сказал Огурцов громко, чтобы слышали все. — Я скажу один тост.

Все обернулись.

Огурцов был — первый раз за вечер заговоривший. Это был — необычный момент. Старшина за столом гвардейских командиров — обычно молчит. Но здесь — Огурцов был — особый.

— Товарищи. Я с Лариным с июня сорок первого. Я думал — не доживу до сорок второго. Думал — не доживу до сорок третьего. Думал — не доживу до сорок четвёртого. Сейчас — стою и думаю, что доживу до сорок пятого. Это — большая перемена.

Все слушали.

— Я — за то, чтобы все, кто сейчас за столом — дожили до сорок пятого. И — за то, чтобы Берлин — был в сорок пятом, а не в сорок шестом или седьмом.

Пауза.

— Это всё.

Иваньковский — не сразу — отозвался.

— Старшина. За что ты так точно — за Берлин?

— Это Ларина мысль. Берлин — точка финала. До неё — нужно дойти.

— Когда — Ларин думал, что Берлин будет?

Огурцов посмотрел на меня.

— В сорок четвёртом, — сказал я. — Я думал в начале — в мае.

— Сейчас?

— Сейчас — конец сорок четвёртого, начало сорок пятого. Иваньковский поправил.

— То есть — год.

— Год.

Иваньковский поднял свою стопку.

— Тогда — за Берлин.

— За Берлин!

Все подняли. Чокнулись. Выпили.

Я смотрел в стопку.

В голове — был не только Берлин. В голове — была — тетрадь. Двести семьдесят восемь имён. И — двадцать девять ближних. Кулик, Безуглов, Зуев, Капустин, Рябов, Кудрявцев, и многие, кого я держал в голове отдельно от тетради. Все — были в этом Новом году вместе со мной. И — за этим столом — и в моей голове.

Я тихо сказал — самому себе, не громко:

— Год.

Огурцов сидел рядом — слышал.

— Год, — повторил он.

— Хватит.

— Если будем идти — хватит.

— Будем идти.

— Тогда — хватит.

После полуночи — мы с Огурцовым вышли из избы.

На улице — мороз, ясно. Полная луна над Днепром. Лёд на реке — толстый, белый. Снег на полях — нетронутый, метров за пятьсот к лесу.

Огурцов закурил. Я стоял рядом.

— Сёма.

— Да.

— Это — четвёртый Новый год.

— Знаю. Считал тоже.

— На первом — нас было трое. На втором — пятеро. На третьем — двое. На четвёртом — восемь.

— Это арифметика.

— Это — счёт живых.

— Не считай — мёртвых. Они не за столом.

— Они — в голове.

— Голова — не стол. Не путай.

— Не буду путать.

Огурцов помолчал.

— Серёж.

— Да.

— Я — хочу сказать.

— Слушаю.

— Я в июне сорок первого думал — что я простой деревенский. Сейчас — думаю, что — не простой.

— В каком смысле?

— Я — четыре года живу под боком у тебя. Я многое — другое. Я не знаю — как буду в деревне после войны. Я отвык.

— Сёма.

— Да.

— Ты — вернёшься.

— Я — вернусь, Серёж. Но — другим. Корова — как меня встретит, я не знаю.

— Корова не поменяется. Ты — да.

— Это — то и страшно.

— Не страшно. Это — нормально.

Огурцов посмотрел на меня.

— Серёж.

— Да.

— Я — благодарен тебе.

— Я тебе — больше.

— Не больше. Одинаково.

— Одинаково.

Помолчали.

Где-то далеко — над Днепром — громыхнуло. Не близко, очень далеко. Может, артиллерия. Может, обвал льда. В новогоднюю ночь всё кажется значительным.

— Серёж.

— Да.

— Год.

— Год.

— Хватит.

— Хватит.

Мы стояли молча — двое мужчин, у избы, в первой ночи сорок четвёртого года, под полной луной, над Днепром, на западном берегу.

Передо мной — была — половина дороги.

Сзади — была — другая половина.

Я не оборачивался. По привычке с июня сорок первого.

Огурцов оглянулся один раз. Сказал — себе, не мне:

— Хороший был сорок третий.

— Хороший.

— Жалко, что прошёл.

— Не прошёл, — поправил я. — Он — в нас.

Он подумал и кивнул.

— Логично.

Это было — одна из тех точных огурцовских интонаций, которые я слушал три с половиной года и не мог — повторить.

Год — хватит.

Если — будем идти.

Будем.

Конец второго тома. Том 3: https://author.today/work/589848