Глава 13

Приказ пришёл через рацию на третий день.

Лещенко собрал командиров в хате — тесно, человек восемь, сидели на лавках и на полу. Рудаков — во главе, Воронов рядом с карандашом. Капустин — напротив. Серебров — в углу, у стены, как будто случайно оказался рядом.

Меня позвал Рудаков сам — не через посыльного, пришёл лично.

— Ларин. Идёшь на совещание.

— Я ефрейтор, — напомнил я.

— Знаю кто ты, — сказал он. — Идёшь.

Я пошёл.

Лещенко зачитал приказ по бумажке — голос ровный, без выражения, как читают люди, которые уже переварили содержание и теперь просто передают:

— Сводному отряду в составе батальона Рудакова и отряда Лещенко выдвинуться в район Ярцево, поступить в распоряжение штаба сто двадцать девятой стрелковой дивизии. Задача — обеспечение флангового прикрытия на рубеже реки Вопь. Срок выдвижения — немедленно.

Ярцево. Река Вопь. Это был западный фланг Смоленского выступа — там шли тяжёлые бои, немцы давили с севера и с юга, пытаясь замкнуть кольцо вокруг города.

— Маршрут? — спросил Рудаков.

— На усмотрение командования, — сказал Лещенко. — Штаб рекомендует через Сафоново, но предупреждает — дорога простреливается.

— Лесом, — сказал я.

Все посмотрели на меня.

— Лесом дольше, — сказал Лещенко.

— Лесом живые, — сказал я. — По дороге — как повезёт.

Рудаков смотрел на меня. Потом на Лещенко.

— Лесом, — сказал он.

Выдвинулись в тот же день.

Четыреста семьдесят два человека — батальон Рудакова плюс отряд Лещенко плюс наши пятьдесят один. Большая колонна для лесного марша, медленная. Я шёл авангардом с отделением — привычно уже, как будто иначе и не бывало.

Серебров шёл со мной.

— Ярцево знаешь? — спросил он на первом привале.

— По карте.

— По карте там река, болота и немецкие позиции на западном берегу, — сказал он. — В реальности — то же самое, только хуже.

— Бывал?

— Проходил мимо. Две недели назад там ещё держались наши — сто двадцать девятая, как и сказано в приказе. Сейчас — не знаю.

— Узнаем, — сказал я.

Он смотрел на меня.

— Ты всегда так спокоен?

— Нет, — сказал я.

— А сейчас?

— Сейчас есть задача, — сказал я. — Когда есть задача — спокойнее.

Он думал секунду.

— Интересное устройство, — сказал он.

— Рабочее, — поправил я.

На второй день марша мы вышли к шоссе.

Не то чтобы неожиданно — я знал, что шоссе здесь есть, обходить его пришлось бы далеко. Но когда вышли к опушке и посмотрели вниз — я понял, что недооценил активность.

Шоссе жило.

Колонны шли в обе стороны — на восток и на запад, почти без перерывов. Грузовики, бронетранспортёры, мотоциклы. Один раз прошли танки — пять штук, PzKpfw III, шли на восток, к фронту.

Я лежал на опушке и считал.

Огурцов лежал рядом.

— Переходим? — спросил он тихо.

— Будем переходить — нужно ждать окна, — сказал я. — Но сначала смотрю.

— На что?

— На ритм.

Огурцов помолчал, потом тоже начал смотреть — я видел, как он считает, запоминает интервалы. Хороший боец. Учится сам, без объяснений.

Ритм у немецкой колонны был следующий: крупная группа машин, потом пауза от трёх до семи минут, потом снова группа. Паузы — когда части колонны разделяются на перекрёстке в двух километрах западнее. Семь минут — достаточно, чтобы перевести четыреста с лишним человек.

Едва.

Я вернулся к Рудакову.

— Пауза семь минут между группами, — сказал я. — Перейти можно, но нужно идти быстро и без разговоров. Интервал между бойцами — минимальный, плотно, почти колонной. Иначе не успеем.

— Семь минут на четыреста человек, — сказал Рудаков.

— Четыреста семьдесят два, — поправил Воронов.

— Не успеем, — сказал Рудаков.

— Успеем, если идти быстро. — Я прикинул: четыре секунды на человека при плотном прохождении, двадцать метров ширины дороги. — Нужно разбить на группы по пятьдесят, каждая группа перебегает в своё окно. Девять групп, девять окон.

— Девять окон — это минимум сорок минут на переправу, — сказал Воронов.

— Сорок пять, — согласился я. — Но без потерь.

Рудаков думал. Я видел, как он взвешивает — скорость против безопасности. Это была его стандартная дилемма, и обычно он выбирал скорость.

Сейчас — выбрал иначе.

— Девять групп, — сказал он. — Командуй.

Переправились за сорок восемь минут.

Нервно — в середине процесса между двумя окнами появился немецкий мотоцикл-одиночка, незапланированный. Я остановил четвёртую группу жестом — залечь. Мотоцикл прошёл в тридцати метрах от края леса, водитель смотрел на дорогу.

Пятая группа — тоже стоп: прошла большая колонна, длиннее обычного. Ждали одиннадцать минут.

Потом — пошли.

Последней перебежала девятая группа — Харченко с пулемётом и ещё семеро. Харченко бежал неожиданно быстро для человека с его комплекцией и с пулемётом на плече. На той стороне упал в траву, перевернулся на спину, посмотрел на небо.

— Нормально, — сказал он.

— Нормально, — согласился я.

Потерь не было.

На третий день мы нашли немецкий склад.

Не искали — просто вышли к нему. Небольшой, лесной, замаскированный под стог сена. Настоящий стог рядом, и рядом — аккуратно сложенные ящики под брезентом, часовой один, скучающий.

Я остановил колонну, взял Огурцова и Сереброва. Серебров сам вызвался — посмотрел в сторону склада и сказал: «Пойду с тобой.»

Я не возражал.

Часовой — молодой, курил, смотрел в лес. Мы обошли сзади — Серебров работал неожиданно тихо для человека, который не представлялся как оперативник. Огурцов прикрыл.

Склад вскрыли. Ящики: артиллерийские снаряды, не наш калибр — бесполезно. Ящик с медикаментами — нужно. Два ящика с продовольствием — паёк, галеты, консервы. И в самом конце, под брезентом отдельно — четыре ящика патронов. Калибр 7,62 — наш.

Я смотрел на эти четыре ящика и думал: кто-то потерял трофеи и не успел вывезти. Наша удача.

— Берём всё, что можем унести, — сказал я.

— Снаряды?

— Оставляем — тяжело и бесполезно. Медикаменты, еда, патроны — всё.

Несли на руках, на плечах. Рудаков прислал ещё людей — общими усилиями вынесли всё за двадцать минут.

Серебров шёл рядом со мной, нёс ящик с медикаментами.

— Ты везучий, — сказал он.

— Наблюдательный, — поправил я. — Склад был виден с маршрута. Просто надо смотреть.

— Большинство не смотрят.

— Большинство устали, — сказал я. — Усталость сужает внимание.

— Ты не устал?

— Устал, — сказал я. — Но смотрю.

Он кивнул.

К Ярцево мы вышли на пятый день.

Город встретил нас дымом — не тем чёрным густым дымом, который бывает когда всё кончено, а серым, рваным, который бывает когда ещё идут бои. Живой дым.

Штаб сто двадцать девятой дивизии нашли в подвале разбитой школы — три комнаты, карты на стенах, офицеры с измученными лицами. Рудаков зашёл к комдиву, Воронов за ним. Остальные ждали на улице.

Серебров куда-то исчез — просто не было его рядом, и я не стал искать.

Мы с Огурцовым сели на обломки стены, ждали.

— Ярцево, — сказал Огурцов.

— Ярцево, — согласился я.

— Хорошее название.

— Почему хорошее?

— Не знаю. Просто — хорошее. Звучит.

Я посмотрел на него. Круглое лицо, три недели щетины — бриться ему было нечем, и это его явно беспокоило больше, чем положение на фронте. Хороший человек. Простой в хорошем смысле — не примитивный, а без лишнего. Без лишних страхов, лишних мыслей, лишних слов.

— Семён, — сказал я.

— М?

— Ты думаешь о доме?

Он смотрел на разбитую стену напротив.

— Думаю, — сказал он. — Иногда. Мать там, сестра. Корова Маруська.

— Корова живая, наверное.

— Наверное, — сказал он. — Немцы туда ещё не дошли — мы из Воронежа, далеко. — Он помолчал. — А ты думаешь о доме?

Я думал секунду.

— Думаю, — сказал я.

— О чём думаешь?

— О том, что дом — это не место, — сказал я. — Это когда есть смысл там, где ты.

Огурцов смотрел на меня.

— Умно, — сказал он. — Но непонятно.

— Потом поймёшь, — сказал я.

— После войны?

— После.

Он кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, доживём.

Рудаков вышел через час.

Лицо у него было такое, каким бывает, когда приказ получен, понят и уже не нравится, но делать нечего.

— Задача, — сказал он, собрав командиров у стены. — Нам выделяют участок на северо-западном фланге. Река Вопь, переправа у деревни Холм. Немцы пытаются форсировать третий день — держим, но с трудом. Нам — усилить.

— Сколько там? — спросил Капустин.

— Было два батальона. Сейчас — меньше.

— Артиллерия?

— Одна батарея, три орудия. Два ствола в строю.

— Авиация?

— Нет.

Короткое молчание.

— Когда выдвигаемся? — спросил я.

Рудаков посмотрел на меня — я был младшим по звонию в этом кругу, но уже перестал стесняться задавать вопросы. И он перестал удивляться.

— Сегодня к вечеру нужно быть на месте.

— Хорошо, — сказал я. — Мне нужно сначала посмотреть.

— Что посмотреть?

— Дорогу к переправе. Немецкие позиции на западном берегу — хотя бы приблизительно. И слабые места в нашей обороне — если есть.

— Есть, — сказал Рудаков. — Поэтому нас и зовут.

— Тогда — час на разведку, потом выдвижение.

Рудаков смотрел на меня. Потом кивнул.

— Час. Возьми кого хочешь.

Я взял Огурцова и Петрова. Три человека — быстро, незаметно, достаточно.

Река Вопь здесь была неширокая — метров тридцать, берег высокий с нашей стороны, низкий с немецкой. Это было в нашу пользу. Переправа — деревянный мост, наполовину разбитый, середина провалена. Немцы пытались идти вброд — я видел следы: вмятины на глине западного берега, брошенные понтоны.

Позиции на нашем берегу — окопы, пулемётные гнёзда. Я прошёл вдоль, смотрел. Слабое место было очевидно: северный фланг, метров двести от переправы, там берег понижался и деревья подходили близко к воде. Немцы могли форсировать там скрытно.

Почему не форсировали ещё — непонятно. Может, не заметили. Может, берегли силы.

Я запомнил и пошёл обратно.

Рудакову доложил коротко. Он слушал, смотрел на карту.

— Северный фланг, — повторил он.

— Там нужен пулемёт и минимум отделение, — сказал я. — Постоянно, не по ротации.

— У меня там двое, — сказал он.

— Нужно больше.

— Ларин, у меня на всей линии — люди в обрез.

— Знаю, — сказал я. — Но если немцы форсируют там — фланг открыт, и тогда на всей линии не хватит людей вообще.

Рудаков смотрел на карту.

— Поставлю отделение, — сказал он наконец. — Твоё.

Я кивнул.

— И пулемёт Харченко туда, — добавил я.

— Харченко туда, — согласился Рудаков. — Всё?

— Почти, — сказал я. — Ещё одно. На дороге от Ярцево к переправе — немцы могут попробовать отрезать подкрепление, если узнают, что мы пришли. Нужна засада на дороге.

— Засада где?

— Там, — я показал на карте. — Поворот, лесной массив с двух сторон. Если они пустят разведку по дороге — накрываем там, не пускаем к городу.

Рудаков смотрел на карту долго.

— Кто пойдёт?

— Я, — сказал я.

— Ты только что поставил себя на северный фланг.

— Сначала — засада, — сказал я. — Если немцы не сунутся к вечеру — возвращаюсь на фланг. Если сунутся — там и буду.

— А если сунутся и на фланг одновременно?

— Тогда Огурцов за старшего на фланге, — сказал я. — Он справится.

Рудаков смотрел на меня.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Ты ефрейтор.

— Так точно.

— Командуешь как полковник.

Я промолчал.

— Это не жалоба, — сказал он. — Просто наблюдение. — Он снова посмотрел на карту. — Бери людей, организуй засаду. Пять человек — больше не дам.

— Хватит, — сказал я.

Засаду я поставил на повороте, как планировал.

Пять человек: я, Деревянко, Фомин и двое от Рудакова — Мельник и Тищенко, которых я уже знал по ночному налёту. Надёжные.

Ждали два часа.

Немцы пришли в начале четвёртого — небольшая разведгруппа: мотоцикл с коляской и два грузовика с пехотой. Человек двадцать, не больше. Шли уверенно, без боковых дозоров — видимо, считали дорогу безопасной.

Я ждал, пока головной мотоцикл войдёт в поворот.

— Огонь, — сказал я.

Первые три секунды — по мотоциклу и по кабинам грузовиков. Мотоцикл встал поперёк дороги. Первый грузовик ударил в него, закрыл проезд. Второй затормозил — и оказался в секторе Деревянко.

Из кузовов посыпала пехота.

Немцев было больше, чем казалось — я не успел точно сосчитать, двадцать пять, может тридцать. Они рассыпались быстро, профессионально, начали охватывать нас с флангов. Хорошие солдаты.

— Уходим, — сказал я.

— Уже? — спросил Фомин.

— Уже, — сказал я. — Мы сделали своё.

Мы сделали главное — перекрыли дорогу. Головной мотоцикл поперёк, первый грузовик в него — проезда нет, немцы вынуждены разворачиваться или расчищать. Это время. Нам нужно было время, не их уничтожение.

Ушли в лес — быстро, по заранее намеченному пути. Немцы стреляли в спину, но в лесу и в темноте — мимо.

Фомин получил осколок в плечо — не осколок даже, рикошет от дерева. Неглубоко, но кровило. Я замотал на ходу, не останавливаясь.

— Терпишь? — спросил я.

— Терплю, — сказал он. — Больно.

— Потерпи ещё.

— Сколько?

— До переправы.

Он терпел.

На северный фланг мы вышли, когда уже темнело.

Огурцов встретил нас — стоял у края окопа, смотрел на реку.

— Тихо? — спросил я.

— Тихо, — сказал он. — Пока. Харченко говорит — видел движение на том берегу. Час назад.

— Готовятся, — сказал я.

— К чему?

— К ночной переправе, — сказал я. — Ночью попробуют.

— Откуда знаешь?

— Логика, — сказал я. — Днём мы их видим. Ночью — нет. Если я командовал бы той стороной — попробовал бы ночью.

Огурцов смотрел на реку.

— Ладно, — сказал он. — Что делаем?

— Ждём, — сказал я. — Не спим. Харченко — глаза на воду. Остальные — по секторам. Если полезут — сначала дать зайти в воду, потом открывать огонь. В воде они медленные.

— Жестоко, — сказал Огурцов.

— Война, — сказал я.

— Война, — повторил он. — Да.

Они попробовали в три ночи.

Тихо — почти не слышно было. Я почувствовал раньше, чем услышал: какое-то изменение в звуке реки, плеск другой ритм. Поднял руку — все замерли.

Потом увидел: тёмные силуэты на воде, метров пятнадцать от нашего берега. Человек восемь, может десять.

Я ждал.

Десять метров.

— Харченко, — сказал я.

Харченко открыл огонь.

Бой был короткий — минуты три, не больше. Те, кто успел добраться до берега — двое, трое — были встречены в упор. Остальные ушли обратно или остались в воде.

Потом тишина.

Петров Коля стоял рядом, смотрел на реку.

— Отбили, — сказал он.

— Отбили, — согласился я.

— Это и есть война? — спросил он тихо. — Вот так — стоишь, ждёшь, стреляешь?

— Иногда, — сказал я. — Большую часть времени — именно так.

— Я думал, будет по-другому.

— Как?

— Не знаю. — Он помолчал. — Понятнее, что ли.

— С опытом становится понятнее, — сказал я.

— Когда?

— Постепенно.

Он кивнул. Смотрел на воду.

Я смотрел тоже. Река тихо шла мимо — ей было всё равно, что здесь только что было. Она шла туда же, куда шла до войны, и будет идти после.

— Ларин, — сказал вдруг Огурцов.

— Да.

— Рудаков написал что-то сегодня. Я видел — отдал посыльному в штаб.

— И?

— И там твоя фамилия была на конверте. Снаружи — «для включения в реляцию по Ларину С. И.»

Я посмотрел на него.

— Видел чётко?

— Чётко, — сказал Огурцов. — Буквы крупные.

Реляция. Это уже серьёзнее рапорта. Рапорт — наблюдение, реляция — основание для награды или звания. Рудаков писал реляцию — третий человек после Капустина и Сереброва.

Три документа. Три человека, которые написали про меня наверх.

Я не просил об этом ни одного из них.

— Ладно, — сказал я.

— Ладно? — переспросил Огурцов. — Это всё?

— А что ещё?

— Не знаю, — сказал он. — Я бы, наверное, обрадовался.

— Я обрадовался, — сказал я. — Просто тихо.

Огурцов смотрел на меня секунду.

— Странный ты, — сказал он.

— Ты уже говорил.

— И ещё скажу, — пообещал он. — Пока война не кончится.

— До победы, значит, — сказал я.

— До победы, — согласился он серьёзно.

Мы стояли у реки, смотрели на тёмную воду, и где-то на западном берегу было тихо — немцы отошли, зализывали раны, думали о следующей попытке.

Сделают ещё попытку. Может, завтра, может, послезавтра. Это была их работа — давить, искать слабые места, пробивать.

А наша работа — держать.

Я смотрел на реку и думал: месяц назад я проснулся в теплушке у Бреста. Сегодня стою на берегу реки Вопь и держу фланг. Между этим — двести километров лесом, несколько засад, пленные, мины, гать, ночной налёт, переправа через шоссе под немецкими колоннами.

И три документа, которые пошли наверх.

Рапорт Капустина. Рапорт Сереброва. Реляция Рудакова.

Где-то там, в штабах, которые я не видел и, возможно, никогда не увижу, эти бумаги лежали на столах и ждали, пока кто-нибудь их прочитает.

Или не ждали — терялись, сгорали, тонули в общем потоке войны, в котором тысячи таких бумаг.

Не моё дело.

Моё дело — вот эта река, вот этот берег, вот эти люди рядом.

Я посмотрел на Петрова Колю. Он стоял прямо, держал трёхлинейку правильно — так, как я показал ещё в первые дни.

Восемнадцать лет. Больше трёх боёв уже.

Научился.