Глава 18

Идею рейда я обдумывал три дня.

Не засады — рейда. Разница принципиальная: засада это ждать, пока враг придёт к тебе. Рейд — это идти к врагу, брать что нужно и возвращаться. Глубже, дальше, рискованнее — и несравнимо информативнее.

Нам нужна была информация.

Я говорил об этом с Рудаковым дважды — осторожно, без нажима. С тех пор как я предупредил его про октябрь, он слушал иначе: не просто внимательно, а с тем особым вниманием, которое бывает у умных людей, когда они понимают, что собеседник знает больше, чем говорит.

— Нам нужно знать, что происходит западнее, — сказал я на третий день. — Не по слухам, не по пленным разведчикам — а своими глазами.

— Это рейд в тыл, — сказал Рудаков.

— Да.

— Глубина?

— Километров двадцать — двадцать пять. До шоссе Смоленск — Москва.

Рудаков смотрел на карту.

— Там немецкие тылы.

— Там немецкие тылы, — согласился я. — Поэтому шесть человек, а не рота. Шесть человек в немецких тылах — невидимые. Рота — нет.

— Шесть человек двадцать пять километров по немецкому тылу.

— Туда-обратно — пятьдесят, — уточнил я. — Двое суток.

— Двое суток без связи.

— Двое суток.

Рудаков молчал.

— Кто пойдёт?

— Я, Огурцов, Петров, Зуев, Мельник, — сказал я. — И Сашко.

— Зуев?

— Зуев умеет ходить, — сказал я. — Он три недели ходил один. И он наблюдательный. Мне нужен человек, который запоминает детали.

— Он политрук.

— В рейде — боец, — сказал я. — Он согласен. Я спрашивал.

Рудаков думал.

— Воронов, — позвал он.

Воронов появился из-за угла блиндажа — как всегда, с карандашом.

— Слышал?

— Слышал, — сказал Воронов.

— Что думаешь?

Воронов смотрел на карту.

— Логично, — сказал он. — Если данные подтвердят то, что думает Ларин про октябрь — нам это нужно знать заранее. Не после.

— Если не подтвердят?

— Тогда тоже нужно знать, — сказал Воронов.

Рудаков кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Когда?

— Послезавтра, — сказал я. — Завтра — подготовка.

— Что нужно?

— Немецкая форма, если есть, — сказал я. — Или хотя бы немецкие плащ-палатки — они другого цвета. Трофейное оружие — лучше всего MP-40, меньше вопросов. Немецкие документы — те, что брали у пленных.

— Ты хочешь идти в немецкой форме? — спросил Рудаков.

— Хочу иметь возможность пройти мимо немецкого патруля, — сказал я.

— Это расстрельная статья, если поймают.

— В плен я не планирую, — сказал я.

Рудаков смотрел на меня.

— Воронов, — сказал он, — собери трофеи. Что есть — отдай Ларину.

Трофейного хватило не на всех.

Две немецкие плащ-палатки — взял себе и Огурцову. Три MP-40 — у Мельника, Сашко и меня. Немецкие документы: Штайнера и Меллера, которых мы отпустили, — их документы я забрал тогда, в пуще, как стандартную процедуру. Два комплекта.

Зуев взял свою форму — советскую, без знаков различия. Петров — тоже советскую, замотал пилотку тёмной тряпкой.

— Не идеально, — сказал Огурцов, осматривая нашу группу.

— Достаточно, — сказал я. — Нам не нужно выглядеть как немецкие солдаты. Нам нужно не выглядеть как советские.

— Разница?

— Огромная, — сказал я. — Немецкий патруль видит людей без советских знаков различия, с немецким оружием, в немецких плащ-палатках. Первый рефлекс — свои. Второй — проверить. Нам нужно уйти до второго.

— Как?

— Двигаться уверенно, — сказал я. — Как люди, у которых есть задача и они её выполняют. Патрули трогают тех, кто выглядит растерянно или прячется. Идёшь прямо, смотришь прямо — пропускают.

Огурцов думал.

— Проверял?

— Однажды, — сказал я.

— Где?

— Далеко, — сказал я.

Он не стал развивать — давно уже научился.

Вышли до рассвета.

Шесть человек, лёгкие — только оружие и паёк на двое суток. Я шёл первым, Огурцов — последним. Темп — быстрый, пока темно. Потом — медленнее, с наблюдением.

Первые десять километров — лесом. Это я знал уже наизусть: рельеф, тропы, броды. Прошли за три часа.

Потом начался немецкий тыл — не формально, а фактически: первые признаки появились километра через два после опушки. Дорога с колёсами тяжёлой техники — свежие, значит движение активное. Кабель связи вдоль просеки — натянут аккуратно, на деревянных кольях. Табличка на развилке — готическим шрифтом, я читал: направление на штаб тыловой части.

Я остановил группу.

— Смотрите, — сказал я тихо. — Кабель. Это телефонная линия от штаба к передовым позициям. Если её перерезать — несколько часов без связи. Это полезно, но сейчас — не наша задача. Запоминаем, где проходит. При выходе — решим.

Зуев смотрел на кабель. Я видел, что он запоминает — у него это было видно по лёгкому прищуру.

— Дальше, — сказал я.

К полудню вышли к деревне.

Маленькая — хат восемь, колодец, огороды. В деревне были немцы: два грузовика у крайней хаты, несколько солдат во дворе, дым из трубы. Полевая кухня, судя по запаху.

Я повёл группу в обход — стороной, лесом. Дальше от деревни, чем хотелось бы, потому что там открытое место.

Мельник тронул меня за плечо — тихо.

Я обернулся. Он показал рукой: правее.

Я посмотрел. Метрах в ста — немецкий часовой. Один, стоял у дерева, курил. Смотрел в сторону поля, не в сторону леса.

Мы залегли.

Ждали семь минут — пока он не докурил, не бросил окурок и не ушёл обратно к деревне.

— Хорошо, — сказал я Мельнику тихо.

Он кивнул — коротко. Мельник был из тех людей, которые не нуждаются в длинных одобрениях.

Шоссе нашли к середине дня.

Смоленск — Москва — главная магистраль направления. Я выходил к ней раньше, в пуще, с другой стороны. Но там было западнее — здесь, восточнее, шоссе выглядело иначе: более оживлённое, более организованное.

Колонны шли почти непрерывно.

Я лежал на опушке и смотрел — методично, как всегда. Считал, запоминал, классифицировал.

Первое: направление. На восток шло значительно больше, чем на запад. Это говорило о подготовке наступления — снабжение идёт к фронту, раненых и пустых машин мало.

Второе: состав. Много пехоты на грузовиках. Артиллерия — я насчитал семь орудий за полчаса наблюдения. Одна колонна танков — восемь машин, PzKpfw IV, более тяжёлый, чем III. Это важно.

Третье: темп. Колонны шли плотно, без больших пауз. Это значит — либо хорошая организация, либо срочность. Скорее всего — и то, и другое.

Зуев лежал рядом, смотрел и запоминал. Он не спрашивал — понял, что сейчас молчать.

— Видишь орудия? — спросил я тихо.

— Вижу, — сказал он.

— Какой калибр, как думаешь?

— Не знаю, — сказал он честно.

— Семьдесят пять миллиметров, — сказал я. — Видишь длину ствола, соотношение с колёсами. Сто пять выглядят иначе — ствол длиннее относительно лафета.

— Откуда знаете?

— Читал, — сказал я.

Он больше не спрашивал.

Мы лежали ещё час. За этот час я видел достаточно. Немцы готовились к большому наступлению — не к локальному удару, а к чему-то масштабному. Состав колонн, темп движения, присутствие тяжёлых танков — всё говорило об этом.

— Уходим, — сказал я.

На обратном пути произошло то, чего я не планировал.

Мы возвращались другим маршрутом — не тем, каким шли туда. Правило простое: дважды одной дорогой не ходи. Новый маршрут я проложил по карте, но карта — это не местность, и местность иногда преподносит сюрпризы.

Сюрприз случился у брода.

Я вёл группу к реке — там был брод, я рассчитал по рельефу. Мы вышли к берегу и увидели, что у брода стоит немецкий патруль — трое, с мотоциклом. Стояли, курили, разговаривали. Переправлялись — или собирались.

Мы залегли в кустах. Расстояние — метров двадцать пять.

Ситуация: ждать, пока уйдут — неизвестно сколько. Обходить — ещё километра три выше по реке, там может не быть брода. Идти напролом в немецкой форме — риск, трое против шестерых, но шум.

Я смотрел на немцев и думал.

Огурцов лёг рядом, смотрел туда же.

— Что будем делать? — спросил он почти беззвучно.

— Думаю, — ответил я так же.

Немцы, судя по поведению, никуда не торопились. Один снял сапог, смотрел на подошву. Второй что-то рассказывал, третий смеялся.

— Семён, — сказал я.

— М?

— Ты немного говоришь по-немецки?

— Нихт шиссен, хенде хох, — сказал он. — Больше ничего.

— Этого не хватит.

— Я понял.

Я думал ещё минуту. Потом принял решение.

— Мельник и Сашко — остаётесь здесь, прикрываете. Огурцов и Петров — за мной, левее, выходим к броду с другой стороны. Зуев — ты посередине, следишь за ситуацией и сигнализируешь если что.

— Что за сигнал? — спросил Зуев.

— Кашель, — сказал я.

Мы разошлись.

Я вышел к броду с северной стороны — немцы стояли с южной. Между нами — сам брод, метров пятнадцать воды. Я вышел открыто, не прячась, в немецкой плащ-палатке, с MP-40 на плече.

Один из немцев увидел меня — поднял голову.

Я поднял руку в небрежном приветствии — не строевом, а том, каким машут знакомым.

Немец ответил тем же жестом. Что-то крикнул — вопрос.

— Zuschauer! — ответил я. Дозорный. Слово простое, уместное.

Немец кивнул, потерял ко мне интерес, вернулся к разговору.

Я прошёл вдоль берега метров тридцать, нашёл место, где можно было перейти выше по течению, перешёл. Огурцов и Петров — за мной.

Мельник и Сашко перешли следом — когда немцы уже смотрели в другую сторону.

Зуев — последним.

На том берегу я не останавливался — вёл группу в лес, метров триста от реки. Там сели.

Зуев смотрел на меня.

— Вы разговаривали с ними, — сказал он тихо.

— Одно слово.

— Они приняли.

— Они ленивые, — сказал я. — Немецкий патруль в своём тылу не ожидает русских разведчиков. Поэтому первый рефлекс — свои. Я этим воспользовался.

— А если бы не приняли?

— Тогда — шум и быстрый уход, — сказал я. — Но сначала пробуем без шума.

Огурцов смотрел на меня.

— Ты очень спокойно разговариваешь о «шуме», — сказал он. — «Шум» — это бой шестерых против троих с мотоциклом в немецком тылу.

— Выиграли бы, — сказал я.

— Наверное, — согласился он. — Но потери. И шум, который услышат.

— Именно поэтому я сначала пробую слово, — сказал я.

— И слово сработало, — сказал Огурцов. — Потому что ты говоришь по-немецки как немец.

— Почти.

— Почти, — повторил он. — Дед.

— Дед, — согласился я.

Огурцов хмыкнул — тихо, почти неслышно.

К вечеру первого дня встали на ночлег в лесу.

Огня не разжигали — глубокий немецкий тыл, риск. Ели холодное — трофейный паёк, галеты и консервы. Спали по двое — один спит, один смотрит.

Я взял первую вахту с Зуевым.

Сидели молча — хорошее молчание, рабочее. Лес ночной, тёмный, редкий ветер в кронах.

Потом Зуев сказал:

— Ларин.

— Да.

— Я всё думаю про то, что вы сказали. Про октябрь.

— И?

— Вы уверены?

Я думал секунду.

— Уверен, что что-то будет, — сказал я. — Насколько большое — нет.

— Большое?

Я молчал.

— Вязьма? — спросил он тихо.

Я посмотрел на него.

— Откуда?

— Разговоры, — сказал он. — Среди офицеров. Называют Вязьму как возможное место немецкого удара.

— Офицеры правы, — сказал я осторожно.

— Мы там будем?

— Надеюсь — нет, — сказал я.

— Надеетесь или знаете?

— Работаю над тем, чтобы не быть, — сказал я.

Зуев смотрел в темноту.

— Я напишу рапорт, — сказал он.

— После выхода.

— После выхода, — согласился он. — Там будут данные, которые мы видели. И моё мнение о том, что они означают.

— Ваше мнение совпадёт с моим?

— Скорее всего, — сказал он. — Вы редко ошибаетесь в таких вещах.

— Ошибаюсь, — сказал я. — Просто вы этого не видели.

Он думал.

— Когда ошибаетесь — как понимаете?

— По результату, — сказал я.

— И что делаете?

— Принимаю, — сказал я. — Корректирую. Иду дальше.

— Быстро?

— Стараюсь быстро, — сказал я. — Долго застрять на ошибке — потерять время. Время здесь — дороже всего.

Зуев молчал секунду.

— Вы думаете как стратег, — сказал он.

— Я думаю как человек, которому нужно вывести людей, — сказал я.

— Это одно и то же.

— Иногда.

Второй день — возвращение.

Шли быстрее — маршрут уже известный в обратную сторону, я шёл уверенно. Обошли деревню с немецкой кухней — подальше, чем в первый раз.

У кабеля связи я остановился.

— Помните, где проходит? — спросил я у группы.

— Помним, — сказал Огурцов.

— Петров?

— Помню.

— Хорошо.

Я смотрел на кабель. Тонкий, полевой, натянутый вдоль просеки на деревянных кольях. Несколько часов без связи между штабом тыловой части и передовыми позициями — это полезно. Не решающий фактор, но полезный.

— Режем, — сказал я.

Огурцов достал нож, перерезал в двух местах — метра три вырезал совсем, унесли в лес и бросили в кустах. Так сложнее починить.

— Уходим, — сказал я.

К своим вышли к полудню второго дня.

Часовой — Боков — увидел нас первым. Поднял винтовку, потом опустил.

— Свои! — сказал он с облегчением. — Рудаков уже два раза спрашивал.

— Живой? — сказал Огурцов Бокову.

— Живой.

— Мы тоже.

Рудаков ждал в блиндаже. Воронов рядом — с карандашом.

Я докладывал час. Подробно, с цифрами: сколько машин, сколько орудий, какой калибр, направление движения, состав. Зуев сидел рядом и дополнял — его память на детали оказалась точной, он запомнил то, что я не заметил. Форма одного из офицеров в колонне, маркировка на ящиках в грузовике, регистрационные номера машин.

Хороший разведчик. Я не ожидал, что настолько.

Рудаков слушал, не перебивал. Воронов писал.

Когда я закончил, Рудаков помолчал.

— Это большое наступление, — сказал он.

— Большое, — согласился я.

— Когда?

— Месяц. Может, чуть меньше.

Рудаков смотрел на карту.

— Воронов.

— Да.

— Кодируй данные и отправляй в штаб дивизии сегодня. Это срочно.

— Понял.

— И ещё, — сказал Рудаков. — Напиши про Ларина. Отдельно.

— Что именно?

— Что он провёл разведку в немецком тылу двадцать пять километров глубиной, вернулся с точными данными, без потерь и без шума. — Рудаков посмотрел на меня. — Это должно быть в документах.

— Уже пишу, — сказал Зуев из угла.

Рудаков посмотрел на него.

— Вы тоже пишете.

— Всегда, — сказал Зуев.

Рудаков усмехнулся — снова, по-настоящему. Это было редко.

— Хорошо, — сказал он. — Пишите оба.

Вечером я сидел у реки.

Огурцов нашёл меня — как всегда, без предупреждения.

Сел рядом. Достал кисет.

— Будешь?

— Буду.

Мы закурили.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Ты сегодня говорил с немецким патрулём.

— Говорил.

— И они не заподозрили.

— Не заподозрили.

— Слушай, — сказал он. — Ты понимаешь, что ты можешь ходить среди них? Открыто?

— При определённых условиях, — сказал я.

— При хороших условиях — да, — сказал он. — Это… — Он помолчал. — Это очень редкое. Я не видел такого раньше.

— Язык помогает.

— Не только язык, — сказал Огурцов. — Как ты держишься. Как двигаешься. Как смотришь. Ты выглядишь так, как будто имеешь право быть там, где находишься.

— Это и есть главное, — сказал я.

— Откуда это у тебя?

Я смотрел на реку.

— Семён, — сказал я. — Ты третий раз задаёшь один вопрос.

— Потому что не получаю ответа.

— Ты получаешь ответ, — сказал я. — Просто не тот, который хочешь.

Он думал секунду.

— Дед.

— Дед.

— Ладно, — сказал он. — Твоё дело.

Докурил, встал.

— Ларин.

— Да.

— Хорошо, что ты есть. В этой войне, в этом батальоне. — Он говорил без пафоса, просто. — Нам с тобой лучше, чем без тебя.

Я смотрел на него.

— Спасибо, Семён.

— Не за что, — сказал он. — Правда же.

Ушёл.

Я сидел один. Река тихо. Вечер тихий — тот особый тихий, который бывает перед тем, как что-то изменится.

Данные ушли в штаб дивизии. Рапорт Воронова ушёл туда же. Рапорт Зуева — в штаб армии.

Пять документов теперь шли наверх. Пять голосов, которые говорили про одного младшего сержанта.

Где-то там, в штабах, кто-то должен был прочитать.

Я думал об октябре. О том, что надвигалось — большое, неостановимое, записанное в истории, которую знал только я.

Месяц.

Я встал, пошёл в блиндаж.

Работы хватало.