Глава 24

Деревня называлась Пушкино — маленькая, дворов двадцать, стояла на пологом холме в трёх километрах от линии соприкосновения. Немцы держали её с октября. Теперь нам нужно было её взять — не ради самой деревни, а ради дороги за ней: она выходила во фланг немецкой оборонительной линии, и если перекрыть её, немцам придётся перестраиваться.

Рудаков объяснял задачу на карте — коротко, как всегда.

— Основной удар — по центру. Твоя задача — северный фланг. Там у них пулемётная точка на краю деревни, она простреливает весь подход. Пока она работает — центр не пойдёт.

— Сколько там? — спросил я.

— Разведка говорит — двое-трое. Может, расчёт.

— Дот?

— Нет. Позиция в доме — первый этаж, угловое окно.

Я смотрел на карту. Угловой дом, северный край деревни, окно смотрит на поле. Подойти по полю — не вариант, они увидят за двести метров. Обойти через огороды с севера — дольше, но поле не пересекать.

— Когда?

— Завтра утром, — сказал Рудаков. — С рассветом.

— Хорошо.

Он посмотрел на меня.

— Ларин.

— Да.

— Плечо не мешает?

Я согнул правую руку, проверил. Плечо после месяца осени болело при резких движениях — старая история, незалеченная контузия ещё от пущи. Но работало.

— Не мешает, — сказал я.

— Я спрашиваю серьёзно.

— Серьёзно отвечаю.

Он смотрел на меня ещё секунду.

— Хорошо, — сказал он. И отпустил.

Вышли в пять утра — темно, мороз минус восемь, земля промёрзшая, трава хрустит под ногами. Я взял Огурцова, Петрова, Мельника и троих от Рудакова — Горобца, Тищенко и молодого бойца по фамилии Авдеев. Семь человек.

Огурцов шёл вторым — привычно уже, без слов.

Петров — третьим. Он шёл правильно: дистанция, бесшумно, оружие в руках. За пять с лишним месяцев он перестал думать о том, как идти — тело делало само.

Обходили с севера — через огороды, мёрзлые грядки, перелесок. Полчаса в темноте. Я вёл по памяти — изучил схему накануне, прошёл в голове несколько раз, как делал всегда.

Угловой дом вышел справа, метров семьдесят.

Я поднял руку — стоп. Лёг. Остальные лягли.

Смотрел. Окно первого этажа — тёмное, но в щели между ставнями слабый свет. Движение внутри — еле различимое. Двое или трое, как говорила разведка.

Слушал три минуты. Тихо — только ветер и далёкий шум центрального участка, где уже начиналось движение.

— Огурцов, — сказал я тихо. — Левая сторона дома. Дверь.

— Есть.

— Петров — окно с тыла, если есть.

— Иду.

— Мельник — здесь, прикрываешь. Остальные — за мной.

Мы двигались быстро — короткими перебежками, от укрытия к укрытию. Забор, сарай, угол дома. Я слышал немецкие голоса за стеной — два голоса, разговаривали негромко.

Дверь с тыла — деревянная, петли ржавые. Я прислушался. Голоса в комнате — не у двери.

Три секунды.

Дверь пошла легко — не заперта. Я вошёл первым, Горобец за мной.

Комната — большая, крестьянская. У окна — пулемётная позиция: MG-42 на сошках, ящик с лентами. Два немца: один у пулемёта, второй сидел на лавке, ел что-то.

Тот, что у пулемёта, обернулся на звук двери.

Я не дал ему времени.

Потом — тишина внутри дома. Быстрая, чистая работа. Горобец закрыл дверь.

Третьего не было. Разведка говорила «двое-трое» — оказалось двое.

Я подошёл к пулемёту. MG-42 — хорошая машина, лучше MG-34, который мы таскали с пущи. Скорострельнее, легче в обслуживании. Я развернул его на окно — теперь смотрел не на наше поле, а вдоль деревенской улицы.

— Авдеев, — сказал я. — Умеешь с ним?

— Умею, — сказал молодой боец.

— Ленту проверь. Займи позицию.

Авдеев занял. Я вышел наружу.

Огурцов стоял у угла.

— Чисто?

— Чисто, — сказал я.

— Петров?

Петров вышел с тыла.

— Чисто с той стороны.

Я достал ракетницу — условный сигнал Рудакову: северный фланг свободен, начинайте. Выстрелил вверх.

Зелёная ракета ушла в серое утреннее небо.

Бой за деревню занял около сорока минут.

Наш фланг работал как надо: Авдеев с MG-42 перекрывал улицу, Горобец и Тищенко зачищали соседние дома. Центральная группа пошла после ракеты, сломила немецкую оборону на въезде, покатилась по улице.

Немцев в деревне было около роты. Часть уходила огородами на запад — я видел это с позиции на угловом доме. Мог бы погнаться, не погнался: за ними Рудаков послал другую группу, моя задача была здесь.

Всё шло правильно.

Потом — не правильно.

Я стоял у сарая, смотрел на дорогу за деревней. Думал: немцы уходят по дороге на запад, это их единственный маршрут, там их накроет артиллерия. Хорошо.

Взрыв был близко — метрах в двадцати, не больше. Миномётная мина, немцы вели огонь с отходом, прикрывали. Я успел повернуться в сторону взрыва — и этого оказалось достаточно, чтобы осколок вошёл не в грудь, а в правое плечо.

Удар был неожиданным. Не как выстрел — как если бы кто-то сильно ударил кулаком, только изнутри. Я сделал шаг назад, наткнулся на сарай, сполз по стене.

Плечо горело.

Я посмотрел — гимнастёрка мокрая, тёмная. Рука опускалась сама, не слушалась.

— Ларин! — Огурцов появился откуда-то сбоку, упал рядом на колени. — Ларин, говори.

— Я в порядке, — сказал я.

— Ты не в порядке, — сказал он. — Плечо.

— Знаю, что плечо. Я в порядке.

Огурцов не спорил. Просто взял мою руку, перекинул через свои плечи, встал.

— Петров! — крикнул он.

Петров появился из-за угла — быстро, уже с оружием наготове.

— Прикрывай, — сказал Огурцов. — Мы уходим.

— Ещё не всё, — сказал я.

— Всё, — сказал Огурцов. — Твоё — всё. Дальше без тебя.

Я хотел возразить. Потом понял, что возражать не имею права — правое плечо не работало, правая рука висела, а я правша. Я был бесполезен в бою с одной рукой.

— Авдеев держит фланг? — спросил я.

— Держит.

— Горобец?

— Горобец в порядке.

— Хорошо, — сказал я.

— Хорошо, — согласился Огурцов. — Пошли.

Он нёс меня на плечах — тридцать метров до ближайшего укрытия, потом по огороду, потом к санитарной точке на краю деревни. Я шёл сам, насколько мог, он поддерживал.

Петров шёл сзади — прикрывал, смотрел по сторонам. Правильно. Без команды.

Санитар перевязывал быстро и молча.

— Осколок внутри, — сказал он, не глядя на меня. — Небольшой, но глубоко. Надо доставать.

— Сейчас?

— Нет. Здесь нет условий. Везём в санбат.

— Сколько времени?

— Пока не вытащим и пока заживёт — недели три минимум.

— Слишком много, — сказал я.

— Столько нужно, — сказал санитар. Он смотрел на меня с тем профессиональным равнодушием, которое бывает у людей, перевидавших слишком много. — Если не достать — загноится. Тогда дольше.

Я молчал.

Огурцов стоял рядом. Руки в карманах, смотрел куда-то в сторону.

— Три недели — это три недели, — сказал он негромко. — Ничего.

— Для тебя ничего, — сказал я.

— И для тебя тоже, — сказал он. — Просто ты не любишь ничего не делать.

Это было точно.

Санбат располагался в пяти километрах восточнее, в большом каменном доме с красным крестом на крыше.

Меня привезли к полудню.

Оперировал хирург — немолодой, с усталыми руками, которые тем не менее двигались точно. Осколок он достал минут за двадцать, вышил рану, перевязал. Сказал то же, что санитар: три недели, никаких нагрузок.

— Вы левша? — спросил он.

— Правша.

— Тогда две-три недели точно, — сказал он. — Мышца порвана. Нужно время.

Я лежал на кровати и смотрел в потолок.

Впервые за пять с лишним месяцев — белый потолок. Не еловые ветки, не накат блиндажа, не небо. Белый крашеный потолок с трещиной наискосок.

Это было странно.

Первые два дня я пытался встать.

На третий день — встал и дошёл до двери. Дежурная медсестра — молодая, усталая, с тёмными кругами под глазами — развернула меня обратно без слов, просто взяла за здоровое плечо и довела до кровати.

— Лежите, — сказала она.

— Мне нужно—

— Вам нужно лежать, — сказала она.

На четвёртый день я перестал пытаться и начал думать.

Думать было много о чём — слишком много. Мысли шли без порядка, перебивали друг друга. Я не привык к такому: обычно мысли были структурными, рабочими — задача, решение, следующий шаг. Сейчас задачи не было, и мысли расползались как хотели.

Зуев. Последняя фраза в блокноте.

Капустин с сорока двумя людьми где-то на востоке.

Петров у пулемёта — как работал самостоятельно, без команды.

Огурцов, который нёс меня на плечах и не спрашивал разрешения.

Шестьсот тысяч в котле.

Евстигнеев: «Присматриваем».

Коршунов с картой.

Цепочка документов, которая шла наверх по инстанции — Капустин, Серебров, Рудаков, Зуев, Воронов, Громов, теперь Евстигнеев и Коршунов. Восемь человек. Больше.

Это всё крутилось в голове без порядка, и я лежал и смотрел в потолок с трещиной и ничего не мог с этим сделать.

На пятый день появился сосед.

До этого кровать справа пустовала. На пятый день — привезли: немолодой сержант, лет сорока, заросший, с перебинтованной ногой. Его уложили рядом, он долго молчал, потом сказал:

— Из-под Вязьмы?

Я посмотрел на него.

— Нет. Из-под Ярцево.

— Рядом, — сказал он. — Я из самой Вязьмы.

— Вышли?

— Вышел, — сказал он. — Три недели шёл. — Помолчал. — Ногу отморозил на переправе.

Я смотрел на него.

— Как там было? — спросил я.

Он думал секунду. Смотрел в потолок.

— По-разному, — сказал он. — В первые дни — паника. Потом паника кончилась. Понимаешь, что если паникуешь — умрёшь. Тогда начинаешь думать.

— Сколько вас было?

— Когда входили в котёл — наш полк, больше тысячи. — Пауза. — Вышло из нашего полка человек семьдесят. Разными путями, в разное время.

Тысяча — семьдесят. Это было семь процентов.

— Командир полка вышел?

— Убит в первую неделю, — сказал сержант. — Нас вёл капитан из второго батальона. Хороший был капитан. Погиб при последнем прорыве.

Мы лежали молча.

— Вы не в Вязьме были, — сказал сержант наконец. — Ярцево — это другая история.

— Другая, — согласился я.

— Как вышли?

— Лесом, — сказал я. — Заранее готовились.

— Заранее, — повторил он. — Это правильно. Мы не готовились.

— Я знаю.

Он повернул голову, посмотрел на меня.

— Откуда знаешь?

— Слышал, — сказал я осторожно.

Он смотрел на меня ещё секунду.

— Ты из тех, кто думает вперёд, — сказал он. — Таких мало.

— Таких достаточно, — сказал я. — Просто их не всегда слушают.

Он думал.

— Это правда, — сказал он. — Это точная правда.

На седьмой день я начал работать.

Не двигаться — работать головой. Попросил у дежурной бумагу и карандаш. Она принесла без вопросов — видимо, привыкла к таким просьбам.

Я рисовал схемы.

Не конкретные — общие. Как могут развиваться события под Москвой. Немцы вымотаны, линии снабжения растянуты, морозы нарастают. В начале декабря должно начаться контрнаступление — я знал это. Знал, как будут идти удары, где будут прорывы.

Я рисовал и думал о том, что делать, когда вернусь. Где нужна разведка, где нужны засады, где — просто держать.

Сержант из Вязьмы смотрел на мои схемы.

— Что рисуешь?

— Думаю, — сказал я.

— Умеешь рисовать на бумаге то, что в голове?

— Стараюсь.

— Это хорошо, — сказал он. — Я вот не умею. Думаю — и думаю. А на бумагу не выходит.

— Учатся, — сказал я.

— В сорок лет учатся?

— В любом возрасте.

Он хмыкнул.

— Оптимист.

— Реалист, — поправил я.

Он молчал секунду.

— Расскажешь потом — про схемы? Когда закончишь?

— Расскажу, — сказал я.

И рассказал — вечером. Долго, подробно. Про то, как читать местность, как понимать логику противника, как думать не о том, что есть сейчас, а о том, что будет через час, через день, через неделю.

Сержант слушал внимательно. Иногда переспрашивал — точно, по делу.

Хороший человек. Повидавший и не сломавшийся. Из тех, кто составляет основу — не заметную снаружи, но несущую.

На двенадцатый день пришёл Огурцов.

Просто появился в дверях санбата — без предупреждения, в шинели с чужого плеча, с кисетом в руках.

— Живой? — спросил он.

— Живой, — сказал я.

Он сел на табурет рядом с кроватью.

— Как рука?

— Работает. Не полностью — но работает.

— Когда выписывают?

— Скоро, — сказал я. — Дня три, наверное.

— Они говорят три недели.

— Я говорю скоро.

Огурцов посмотрел на меня.

— Ты плохой пациент.

— Знаю.

— Это не хорошо.

— Знаю, — повторил я.

Он достал кисет, начал крутить самокрутку — медленно, как делал всегда, когда думал о чём-то.

— Деревню взяли, — сказал он. — Дорогу перекрыли. Всё как планировали.

— Хорошо.

— Петров хорошо работал. На твоём месте, грубо говоря.

— Я видел, как он уходил на позицию.

— Видел кусок, — сказал Огурцов. — Потом — хорошо работал. Самостоятельно.

— Я знаю, что он умеет.

— Знаешь, — согласился Огурцов. — Но приятно слышать, да?

Я посмотрел на него.

— Приятно, — согласился я.

Он закурил. Выдохнул дым в сторону окна.

— Рудаков писал ещё один документ, — сказал он.

— Про что?

— Про деревню. Про тебя там. — Пауза. — И про ранение. Как командовал, пока несли.

— Он говорил.

— Говорил. Но ты не слышал, наверное — ты в тот момент не очень соображал.

— Соображал нормально, — сказал я.

— Не совсем нормально, — сказал Огурцов. — Ты мне дал три команды подряд, потом замолчал, потом снова три команды. Одна команда повторялась.

— Какая?

— «Петров прикрывает», — сказал Огурцов. — Три раза.

Я думал.

— Петров и правда прикрывал, — сказал я.

— Три раза не надо было повторять.

— Значит, не совсем нормально, — согласился я.

Огурцов докурил, бросил окурок за окно.

— Ларин.

— Да.

— Ты зуевские блокноты помнишь?

— Помню.

— Он там про Петрова написал — что недооценён?

— Написал.

— Я слышал краем тогда, — сказал Огурцов. — Правильно написал. — Пауза. — И про меня написал?

Я посмотрел на него.

— Написал, — сказал я. — Что надёжный. Что три засады и разведка — без официального упоминания. Что несправедливо.

Огурцов молчал.

— Он хороший был человек, — сказал он наконец. — Правильно смотрел.

— Правильно, — согласился я.

Огурцов встал.

— Три дня, говоришь?

— Три дня.

— Тогда увидимся, — сказал он. И ушёл.

На пятнадцатый день хирург осмотрел плечо.

— Хорошо заживает, — сказал он. — Ещё неделя.

— Три дня, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

— Неделя.

— Пять дней.

— Молодёжь, — сказал он себе под нос. — Четыре дня. И чтоб без рывков.

— Без рывков, — согласился я.

Я выписался на шестнадцатый день.

Плечо болело при резких движениях, правая рука слушалась на восемьдесят процентов. Для стрелкового оружия — достаточно. Для работы ножом — пока нет.

Сержант из Вязьмы лежал с незажившей ногой — ещё недели три, говорили.

— Выходишь? — спросил он.

— Выхожу.

— Добром тебе, — сказал он.

— И тебе, — сказал я.

Я шёл к выходу и думал: ещё пятнадцать дней до начала декабрьского контрнаступления. Времени — в обрез. Но достаточно, чтобы вернуться и подготовиться.

Белый потолок с трещиной остался позади.

Впереди было то, что я умел делать.