Глава 25

Рудаков встретил меня у штаба.

Смотрел на плечо — на то, как держу руку. Я держал нормально, чуть осторожнее обычного.

— Восемьдесят процентов, — сказал я, прежде чем он спросил.

— Этого мало.

— Этого достаточно, — сказал я. — Для того, что сейчас нужно.

Он смотрел на меня.

— Что сейчас нужно?

— Разведка и засады, — сказал я. — Не рукопашная.

Он думал секунду.

— Хорошо, — сказал он. — Но если хирург говорит лечь — ты ляжешь.

— Хирург говорит не делать рывков.

— Ларин.

— Рудаков.

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое означало: разговор окончен, ты выиграл, это меня не радует.

— Иди к людям, — сказал он. — Соскучились.

Огурцов не сказал ничего. Просто кивнул, как кивают при виде чего-то ожидаемого.

Петров пожал руку — левую, потому что правая ещё не вполне. Крепко.

— Товарищ лейтенант, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Ещё не лейтенант.

— Пока, — сказал Петров. — Скоро будет.

Это была не лесть — просто констатация. Петров за шесть месяцев научился говорить именно то, что думает, без обиняков. Я ценил это в нём особо.

Харченко поздоровался кивком — как всегда, без лишнего. Сидел и смазывал пулемёт. Это было нормально. Харченко разговаривал с пулемётом чаще, чем с людьми, и пулемёт от этого работал лучше.

Деревянко сказал:

— Хорошо, что вернулся. Рудаков без тебя нервничал.

— Рудаков не нервничает, — сказал я.

— Так все думают, — сказал Деревянко. — А я смотрю внимательно.

В тот же вечер меня вызвал капитан Воронов — не тот Воронов, который был начальником штаба у Рудакова, другой, командир отдельной роты прикрытия. Его я знал шапочно — видел несколько раз, говорили мало.

Этот Воронов был другого склада: спокойный, методичный, без показной жёсткости. Из тех командиров, которые делают дело тихо и не требуют, чтобы это замечали.

— Ларин, — сказал он. — Садись.

Я сел.

— Ты знаешь про Химки?

— Слышал, — сказал я.

— Немцы вышли к Химкам двадцать седьмого. Ближайшая точка к Москве за всю войну. Наши держат, но с трудом. — Он развернул карту. — Нас туда посылают. Завтра выдвигаемся.

— Задача?

— Прикрытие северного направления. Держать шоссе.

Я смотрел на карту. Химки — это не просто деревня у шоссе. Это символ. Если немцы закрепятся здесь — психологически это хуже любого тактического поражения.

— Понятно, — сказал я.

— У меня к тебе отдельная просьба, — сказал Воронов. — Разведка донесла: немцы поставили наблюдательный пункт на северной окраине. Оттуда корректируют артиллерию. Три дня назад накрыли наш штаб — случайно, повезло, что не было людей. Если оставить пункт — накроют снова, уже точнее.

— Снять?

— Снять, — сказал он. — Тихо. Без шума и без следов — чтобы не знали, куда перенести.

— Сколько там?

— По данным — трое, может четверо.

Я думал секунду.

— Когда?

— Послезавтра ночью. Завтра выдвигаемся, устраиваемся, на следующую ночь — работаете.

— Хорошо.

Воронов посмотрел на моё плечо.

— Сможешь?

— Смогу, — сказал я.

— Плечо?

— Мне нужна левая рука и голова, — сказал я. — Оба в порядке.

Он думал секунду. Потом кивнул.

— Людей бери кого хочешь. Не больше трёх.

— Двое хватит, — сказал я. — Петров.

— Петров — хорошо, — сказал Воронов. — Я слышал про него.

— Слышали от кого?

— От Рудакова. — Пауза. — И из документов Зуева. Там про него написано хорошо.

Я посмотрел на него.

— Вы читали блокноты Зуева?

— Часть, — сказал Воронов. — Мне передали выдержки. — Он смотрел на меня спокойно. — Зуев умел видеть людей. Это редкость.

— Редкость, — согласился я.

Химки встретили нас дымом и звуком канонады.

Не далёкой — той, которая уже рядом: слышен каждый выстрел, между выстрелом и разрывом считаешь секунды. Мы занимали позиции по северному шоссе в сумерках, быстро, без суеты.

Петров шёл рядом.

— Видели такое раньше? — спросил он, кивнув на горизонт, где что-то горело.

— Примерно, — сказал я.

— Это Москва горит?

— Подмосковье, — сказал я. — Москва не горит.

— Точно?

— Точно.

Он посмотрел на горящий горизонт. Что-то в его лице — не страх, сосредоточенность особого рода. Человек, который понимает важность момента.

— Хорошо, что вы вернулись, — сказал он.

— Хорошо, что ты справлялся без меня, — сказал я.

Он ничего не ответил. Только кивнул — коротко, по-взрослому.

Наблюдательный пункт мы нашли без труда.

Немцы выбрали место логично — жилой дом на северной окраине, второй этаж, окна смотрят на наши позиции. Хорошая видимость, хорошее укрытие, отход через двор в переулок.

Я смотрел на дом два часа — с разных точек, по очереди. Считал: свет в окне, движение, смена. Трое, как говорила разведка. Сменялись раз в три часа.

Петров лежал рядом на первом часу наблюдения — молчал, смотрел. На втором часу — я отправил его обойти квартал, посмотреть с других сторон. Вернулся через двадцать минут.

— Дверь с тыла, — доложил он. — Не заперта, или заперта слабо — петли старые, одна болтается. Окно на первом этаже с западной стороны — заколочено досками, но доски рассохлись.

— Часовой снаружи?

— Нет. Все трое внутри.

— Уверен?

— Обошёл трижды, — сказал он. — Следов снаружи нет свежих. В снегу — только один след, от двери к соседнему дому и обратно. Старый.

Хорошая разведка. Точная.

— Когда входим?

— В промежутке между сменой, — сказал я. — Свежая смена только устроилась, ещё не втянулась. Уставшая ушла. Окно внимания минимальное.

— Через сколько смена?

— Через час сорок, — сказал я.

Мы ждали.

Дверь с тыла пошла тихо — Петров был прав, петля держала слабо. Я придержал рукой, чтобы не скрипнула, открыл медленно.

Коридор. Лестница наверх. Свет из-под двери на втором этаже.

Я шёл первым. Mauser за плечом — в этой работе он был лишним весом, нужен был нож. Но правая рука не давала уверенности в ноже. Я взял немецкий пистолет — левой рукой, на близкой дистанции достаточно.

Петров — за мной, в трёх шагах.

Лестница не скрипела — старый дом, дерево рассохлось, но именно поэтому не скрипело — плотно.

Дверь на втором этаже.

За ней голоса — двое разговаривали. Третий молчал.

Я открыл дверь.

Следующие секунды — работа.

Трое, как и говорила разведка. Двое у окна с биноклем и картой, один у стены с термосом. Тот, что у стены, увидел меня первым — у него было больше угла обзора на дверь. Но лишнее мгновение — он не понял сразу.

Достаточно.

Петров работал чисто — так, как работает человек, у которого нет лишних движений. Я видел его краем глаза: точно, без колебаний.

Тишина.

Я осмотрел позицию. Хорошая оптика, немецкий полевой бинокль Zeiss — такой же, как у снайпера, которого снял осенью. Карта с отметками — наши позиции, координаты штаба, маршруты движения.

Я взял карту, бинокль. Документы у всех троих.

— Уходим, — сказал я.

Петров уже стоял у двери.

Воронов смотрел на карту — ту, что взяли с пункта.

Долго. Не спеша.

— Они знали про наш штаб, — сказал он.

— Знали, — согласился я. — Вот отметка — время, координаты, предполагаемый состав.

— Когда планировали накрыть?

— Судя по дате — два дня назад, — сказал я. — Опередили.

Воронов кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь они не знают, откуда началось. Перенесут пункт — мы уже не там.

— Именно, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

— Петров как работал?

— Хорошо, — сказал я. — Лучше, чем от него ожидали бы.

— Ты ожидал?

— Я — ожидал.

Воронов положил карту.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Ты умеешь делать людей лучше, — сказал он. — Это не про тактику. Это про что-то другое.

Я смотрел на него.

— Они сами становятся лучше, — сказал я.

— С тобой, — сказал Воронов. — Это разница.

Я не нашёл, что ответить.

— Это важное качество, — продолжал он. — Для командира — важнее многих других. — Пауза. — Я напишу про это. Отдельно.

— Ещё один документ, — сказал я.

— Ещё один, — согласился он. — Их много не бывает.

Через три дня после Химок — минные поля.

Не мои инициатива — предложение пришло от самого Воронова. Он слышал что-то про мою схему минирования, которую я применял ещё под Ярцево: не равномерно, а в точках замедления. Спросил подробнее.

Я объяснил.

— Стандартная схема — мины через равные промежутки, — сказал я. — Это предсказуемо. Если нашли одну — знают шаг, находят остальные, проходят. Моя схема — мины в точках, где машина вынуждена замедлиться или сузить курс. Повороты, спуски с уклоном, места, где обочина мягкая и машина прижимается к центру. Там мина срабатывает гарантированно, потому что водитель не думает о ней — думает о манёвре.

Воронов слушал.

— Работало?

— Работало, — сказал я. — Под Слонимом — семь машин. Под Ярцево — несколько колонн.

— Кто разрабатывал схему?

— Я.

— По наставлению?

— По логике, — сказал я.

Он думал.

— Инженер Басов будет сопротивляться, — сказал Воронов. — Он человек устава.

— Знаю, — сказал я. — Разрешите попробовать на одном участке. Результат будет говорить сам.

— Один участок, — согласился Воронов. — Но Басов должен присутствовать при установке.

— Пусть присутствует.

Басов присутствовал.

Он был немолодой, основательный, с видом человека, который двадцать лет делал всё по уставу и не собирается менять привычку.

— Это нестандартно, — сказал он, наблюдая, как я выбираю точки.

— Именно, — согласился я.

— Устав предписывает равномерное расположение.

— Устав написан для стандартных условий, — сказал я. — Стандартные условия — это когда у вас есть время и люди выставить полноценное поле. Сейчас — другое.

— Если найдут одну, логика нестандартного расположения непредсказуема, — сказал Басов.

— Именно, — повторил я.

Он думал.

— Рискованно.

— Всё рискованно, — сказал я. — Вопрос в том, какой риск меньше.

Он ещё думал. Потом пожал плечами — не согласился, но принял.

Мы поставили восемь мин на одном километре участка дороги. Я выбирал точки сам, Басов наблюдал и молчал.

На следующее утро Воронов пришёл ко мне.

— Семь машин, — сказал он.

— Семь?

— Семь, — подтвердил он. — Колонна вошла в наш участок, головная машина на повороте, потом четвёртая на спуске, потом ещё. Колонна заблокирована, остальные не прошли. Немцы вызвали сапёров — искали два часа, нашли только пять мин.

— Три не нашли.

— Три не нашли, — согласился Воронов. — Басов стоял рядом и молчал. Потом сказал: перепишу в наставление.

— Это лестно, — сказал я.

— Это правильно, — поправил Воронов.

Письмо пришло вечером того же дня.

Не от Капустина — от неизвестного майора, штамп штаба армии.

Я вскрыл.

«Ларин С. И. Ваши материалы, переданные через командование батальона, рассмотрены. Тактические решения по разведке и минированию переданы для изучения в соответствующие отделы. Продолжайте.»

Подпись — неразборчивая, имя не прочесть. Только звание: майор.

Я перечитал дважды.

«Ваши материалы рассмотрены.»

Это значило: кто-то читал. Не просто получил и отложил — именно рассмотрел. И написал ответ — пусть короткий, пусть безликий, но написал. Это был не рефлекс канцелярии, это был ответ.

«Переды для изучения.»

Схема минирования пошла куда-то дальше. Не просто осела в батальонном журнале — пошла в отдел. Будет изучаться.

«Продолжайте.»

Я смотрел на это слово.

Евстигнеев сказал: «Присматриваем». Майор из штаба армии написал: «Продолжайте». Разные слова — одна мысль. Кто-то видит, кто-то следит, кто-то одобряет.

Машина работала.

Я убрал письмо в нагрудный карман — рядом с запиской Капустина «Жив. Расскажу потом».

Петров нашёл меня вечером — сидел у стены, смотрел на письмо.

— Важное? — спросил он.

— Нужное, — сказал я.

— От кого?

— Из штаба армии.

Петров помолчал.

— Ларин.

— Да.

— Вы становитесь важным человеком.

Я посмотрел на него.

— С чего ты взял?

— Документы идут наверх, — сказал он. — Рудаков говорил. Коршунов приходил. Теперь штаб армии пишет. — Он смотрел на меня спокойно. — Это не случайность.

— Не случайность, — согласился я.

— Это хорошо?

Я думал секунду.

— Это значит — больше ответственности, — сказал я. — Больше задач. Больше людей, которые смотрят и ждут.

— Вы справитесь, — сказал Петров. Просто так, без сомнения.

— Петров, — сказал я.

— Да?

— Ты изменился.

— Знаю, — сказал он.

— В хорошую сторону.

Он думал секунду.

— Вы помните, что говорили — первые три боя?

— Помню.

— Уже не три, — сказал он. — Много больше.

— Много больше, — согласился я.

— Значит, научился?

— Начал учиться по-настоящему, — поправил я. — Это разные вещи.

— Разные, — согласился он. — Но всё равно хорошо.

Он встал, ушёл.

Я сидел у стены, держал письмо из штаба армии. За окном была ноябрьская темнота, мороз, где-то далеко стреляли — глухо, нечасто. Фронт стабилизировался.

Ненадолго.

В декабре начнётся контрнаступление. Я знал это и ждал. Ждал как человек, который знает, что поезд придёт, — не потому что видит его, а потому что знает расписание.

Расписание здесь было только у меня.

Я убрал письмо к записке Капустина.

Спать.