Глава 18. Листья и откровения

Все последующее утро Джейн провела, с головой погрузившись в чтение, не обращая внимания на шум и суету, царившие за дверью: Мелоди и леди Вирджиния готовились к отъезду в Бат. В их распоряжении оставался всего один день, так как обе были решительно настроены отправиться туда вместе с леди Фитцкэмерон. Джейн так раздражал неумолкаемый матушкин восторг, вызванный возможностью составить компанию виконтессе, что она предпочитала не высовывать носа из комнаты.

Рассуждения мистера Винсента о том, как пересекаются техника и эмоции, то волновали ее, то пугали. Никогда еще ей не выпадало возможности так глубоко заглянуть в мысли другого человека. В его заметках острый ум сочетался со страстью – и не только страстью к искусству, но страстью к пониманию сути вещей. По тексту было видно, где автора сильнее всего одолевали чувства – где перо замирало, где оставляло кляксы. По этим пятнышкам было видно, что рука пишущего не успевала за мыслью. Рассуждая о том, как важно выражать чувства и не пытаться впихнуть их в рамки общественных ожиданий, мистер Винсент параллельно исследовал собственные эмоции едва ли не поминутно, препарировал их с хирургической дотошностью. Например, гнев можно было превратить в бурю – или же, с точностью до наоборот, выразить в особо затейливом рисунке коры на стволе дерева.

Джейн перелистнула страницу. Там обнаружился набросок Бет, буквально в несколько умелых линий. Ниже виднелась подпись: «Вспомнить, каково это – быть молодым».

И только это упоминание Бет заставило Джейн вспомнить о чем-то, кроме альбома. Они не виделись с юной мисс Дюнкерк с тех самых пор, как мистер Винсент слег с припадком. Джейн стало совестно: Бет наверняка будет не в духе из-за грядущего отъезда капитана Ливингстона. Искушение прочитать еще страничку – хотя бы еще одну! – было велико, но Джейн понимала, что если она поддастся ему, то снова забудет обо всем на свете.

Затолкав книгу под матрас, подальше от чужих любопытных глаз, Джейн отправилась в Робинсфорд-Эбби, набросив на плечи розовую шаль – ту самую, в которой была на балу у леди Фитцкэмерон. День выдался солнечный, но Джейн не стала уповать на то, что погода не испортится до самого вечера.

Приближающаяся осень уже давала о себе знать желтыми пятнышками в живых изгородях и зарослях, укрывавших холмы. По дороге в аббатство Джейн собрала букет из листьев полевого клена, пожелтевших раньше срока. Ее глаза как будто по-новому смотрели на все, к чему она прикасалась, словно в первый раз рассмотрев темные прожилки на янтарно-желтых листьях. Солнце еще грело, но ветерок уже становился неприятно-прохладным, напоминая о том, что лето кончается.

Впереди на дороге показался мистер Дюнкерк – он ехал навстречу Джейн, и его черный мерин издалека казался тенью, скользящей под золотыми деревьями. Джейн представила себе, как прицепила бы этому коню эфирные крылья.

Подъехав ближе, мистер Дюнкерк спешился:

– Мисс Эллсворт! Какая удача, а я как раз ехал повидаться с вами.

– Со мной, сэр? Честно говоря, не ожидала.

Мистер Дюнкерк пытался держаться непринужденно, но взгляд у него был грустный и обеспокоенный.

– Что ж, тем не менее… Позволите составить вам компанию? Мне бы хотелось узнать ваше мнение кое о чем.

– Конечно. Правда, я как раз направлялась в Робинсфорд-Эбби, так что выходит, вы зря отправились в дорогу.

– Хотите повидаться с Бет? – Мистер Дюнкерк развернул коня, и они вместе с Джейн пошли в сторону аббатства.

– Именно так, – откликнулась та и умолкла, дожидаясь, когда он первым заговорит о том вопросе, по поводу которого хотел «узнать ее мнение».

Листья шуршали под ногами, и пряный запах мха и глины щекотал ноздри. Джейн мысленно рисовала себе складки чар, которые могли бы передать иллюзию этого запаха, но, даже увлекшись этим процессом, она все равно буквально кожей чувствовала, насколько близко от нее находится мистер Дюнкерк.

Наконец тот тихо и горько застонал и сознался:

– Даже не представляю, с чего начать. Я верю, что вы честная женщина, и не могу попросить вас предать доверие моей сестры, если та поверила вам какие-то тайны, однако… – Он умолк, и Джейн покосилась на него. Маска натянутой непринужденности слетела с его лица, обнажив все внутреннее волнение. И у Джейн заныло сердце: она поняла, что мистер Дюнкерк вот-вот спросит ее о капитане Ливингстоне. Так что ей стоило немалых трудов сохранить спокойный вид.

Мистер Дюнкерк поудобнее перехватил поводья и начал:

– Полагаю, будет лучше, если вы узнаете всю историю Бет – так вы сможете понять, почему я прошу вас… почему я прошу вас о том, о чем собираюсь попросить. Вы наверняка помните, что Бет не изучала чароплетение вместе с прочими уроками. Мои родители желали, чтобы она обучилась ему между делом, вместе с прочими изящными искусствами, так что наняли для нее учителя. Сомневаюсь, что вы помните наш разговор об этом, учитывая, что он состоялся в тот самый вечер, когда с мистером Винсентом случился приступ, но в тот день я упомянул первого учителя Бет по этому предмету.

– Я помню. Этот разговор вас стеснял, и из-за этого я запомнила его.

Мистер Дюнкерк кивнул и продолжил:

– Мистер Гаффни явился к нам с прекрасными рекомендательными письмами. Несмотря на свою молодость, он отличался большим умением, и у моего отца не было ни одной причины сомневаться в его способностях или в его характере. Ох, как бы я хотел, чтобы он все-таки усомнился… Хотя бы поверхностно… Но я забегаю вперед. – Он ненадолго умолк, погрузившись в задумчивость, а затем вздохнул и заговорил снова: – Я тогда находился в школе, как и мой брат Ричард. Но мне хочется думать, что будь я в тот момент дома, то заметил бы, что происходит что-то неладное. Бет всегда была мечтательницей, склонной погружаться в романтические фантазии. Однажды она прислала мне историю, написанную ей самой, о часовщике, создавшем автоматона-обезьянку, чтобы завоевать сердце возлюбленной. Представляете, какая выдумщица! Так что вполне естественно, что мой отец пожелал нанять лучшего учителя, полагая, что у Бет будут способности к чароплетению. Мистер Гаффни поселился в нашем доме и занимался с Бет каждый день, чтобы помочь ей освоить чары сверх того, чему учат в школе любую девочку. Подозреваю, что с чар все и началось. И когда я приехал из Оксфорда домой на каникулы и Бет показала мне, чему научилась, я уже тогда подумал, что…

Джейн прижала руку ко рту, сопереживая той боли, что наполняла слова мистера Дюнкерка, несмотря на то, что еще не представляла всей картины.

– Еще в то время мне подумалось, что Бет научилась гораздо меньшему, чем должна была бы за такой срок, но я предпочитал оправдывать это тем, что, может быть, ее способности попросту оказались не столь выдающимися, как надеялись наши родители. Никто ничего не говорил на эту тему, так что и я пошел на поводу у собственной глупости и промолчал, не желая расшатывать ситуацию, которую все остальные считали нормальной. И в первый день нового года вернулся обратно в Оксфорд.

Когда спустя три месяца я вновь приехал домой, Бет устроила для нас весьма красивую tableau vivant, и я успокоился, увидев, что мои страхи оказались беспочвенны. Впрочем, я помню, что даже тогда меня царапнуло, что мистер Гаффни стоял рядом с ней, однако списал это на то, что он просто готовится подхватить ее, если с ней случится обморок. Он выглядел потным и раскрасневшимся, но я решил, что это от гордости и волнения за ученицу. Сейчас-то, конечно же, я прекрасно понимаю, что было причиной этой красноты. А еще помню, как Бет рассмеялась, когда представление закончилось, и как после того, как я начал ее хвалить, она сказала, что хвалить стоит мистера Гаффни. Мне уже тогда следовало приглядеться повнимательнее – и к тому, как она себя вела, и к тому, как вел себя он. Но я так долго отсутствовал, что решил, что Бет попросту повзрослела, отсюда и все перемены. А что до мистера Гаффни… что я о нем знал? Лишь то, что услышал от отца, а тот исключительно хвалил этого человека.

Вскоре после этого я покинул дом и отправился с компанией приятелей на охоту. Мы провели несколько дней на природе, и лишь после того, как вернулись в дом моего друга, я получил срочное послание от отца. Бет сбежала из дома вместе с мистером Гаффни.

Мистер Дюнкерк снова умолк, собираясь с духом: даже сейчас, судя по всему, воспоминания о случившемся доставляли ему слишком много боли, так что каждое слово давалось ему с трудом. Теперь Джейн прекрасно понимала, почему Бет не хотела, чтобы брат узнал о ее тайной помолвке, – это только лишний раз напомнило бы ему о давней оплошности.

– Вы не можете – я очень надеюсь, что не можете! – представить, какой ужас я испытал в тот момент. Потому что я ведь знал, понимаете, знал, что происходит что-то неправильное. Но как можно было подумать, глядя на все рекомендательные письма мистера Гаффни, на его манеры, на воспитание, что вместо того, чтобы обучать Бет чароплетению, он занимался тем, что обхаживал ее? Хотя мелких намеков хватало, и если бы я пригляделся повнимательнее, я бы их заметил. Слишком уж резко ее навыки улучшились после того убогого представления, которое она устроила для меня на каникулах. Тогда-то я и понял, почему она сказала, что хвалить за tableu vivant следует мистера Гаффни. Это не она создавала те иллюзии. Их создавал он. Чтобы никто не понял, что на уроках они занимались вовсе не чарами, он трудился над складками эфира, стоя рядом с ней. И если бы я присмотрелся, я бы это понял. Этот мерзавец успел перевезти ее через границу в Шотландию, и спустя неделю мне удалось их настичь. И тогда я заставил его расплатиться единственным возможным способом.

Джейн вздрогнула и, остановившись прямо посреди дороги, спросила:

– Что? Вы вызвали его… – Перед ее мысленным взором всплыла полка над камином в гостиной, где в деревянном коробе хранились дуэльные пистолеты.

– Это было неизбежно после того, что он сотворил с Бет. – Мистер Дюнкерк вытер ладони о бриджи так, словно они все еще были в невидимой крови. – Бет об этом не знает. Все, что ей известно, – что я приехал и забрал ее домой. А ее добродетель… Она такая доверчивая, у нее такое доброе сердце, но в то время ей было всего лишь четырнадцать. Уж не знаю, как нам это удалось, но мы сумели сохранить этот эпизод внутри семьи, в тайне от всех прочих.

Джейн пробормотала что-то о том, что такое доверие для нее – большая честь и она не подведет мистера Дюнкерка. И, пока они шли дальше, снова вспомнила об отчаянной просьбе Бет не раскрывать ее секрет. Может быть, девушка и не знала о том, что произошло с мистером Гаффни, но уж наверняка догадывалась.

Мистер Дюнкерк сухо улыбнулся.

– Вот в этом и заключается моя дилемма. Если я и впрямь могу верить так, как верю, вашим заверениям о том, что вы ничего никому не расскажете, значит, и история Бет не уйдет дальше вас. Но если вы действительно так хорошо храните секреты, то не сможете ответить на мой вопрос. Однако я не могу не задать его, так что прошу вас простить меня за то, что возлагаю на вас такое бремя.

Он остановился. И воздух вокруг как будто сгустился: оба понимали, о чем сейчас будет спрошено. Джейн замерла, дрожа от волнения.

– Скажите, мистер Винсент для Бет – исключительно учитель или не только?

Облегчение, которое испытала Джейн, услышав этот вопрос, было оглушительным и всепоглощающим, как морская волна. И она даже рассмеялась.

– Нет. Я могу со всей ответственностью заверить, что он для нее только учитель, не боясь предать ничье доверие.

Теперь и мистер Дюнкерк тяжело выдохнул от облегчения.

– Спасибо вам, Джейн. Я… – Он осекся, заметив недоуменное выражение ее лица, не сразу сообразив, что назвал ее личным именем. – Ох, простите меня! Бет так часто называет вас в разговоре «Джейн», что я уже привык вспоминать вас именно так. Прошу вас, простите меня за такую непочтительность!

Джейн подняла руку, обрывая поток его извинений, хотя сердце у нее при этом отчаянно затрепетало.

– Уверена, вы вовсе не желали меня обидеть.

То, что для него стало естественным упоминать ее в мыслях по личному имени, было так прекрасно и так неожиданно, что еще пару мгновений она не слышала ничего вокруг, хотя мистер Дюнкерк, конечно же, принялся ее благодарить за великодушие, но Джейн не запомнила ни одного слова: все они утонули под мыслью о том, что он назвал ее по личному имени.

Но этот сладостный момент промелькнул и сгинул быстрее, чем хотелось бы, и мистер Дюнкерк снова вернулся к теме их разговора.

– Вы даже не представляете, насколько легче мне стало на душе. – Он взглянул на темнеющее впереди крыльцо поместья. – Я рад, что вы решили навестить Бет сегодня. В последнее время она в меланхолии, а вы всегда приносите радость в Робинсфорд-Эбби.

– В самом деле? Мне казалось, что сегодня я не принесла с собой ничего, кроме букета из листьев.

– Тем не менее это так. – Мистер Дюнкерк взглянул на нее так, словно собирался добавить что-то еще, но затем резко отвернулся, чтобы поправить какой-то ремешок на сбруе лошади.

После нескольких неловких попыток продолжить беседу, состоявших в основном из пауз и недоговоренных фраз, они все-таки сумели нащупать более-менее подходящую тему для разговора и закончили его обменом дежурными любезностями, необходимы для того, чтобы оба окончательно убедились, что все неловкости остались позади.

И все же Джейн почти не слышала, как шелестит под ногами гравий – слишком громко звучало в ее ушах эхо голоса мистера Дюнкерка, зовущего ее по имени, – и не видела, как блестит под ярким солнцем листва дубов, потому что никак не могла забыть, как он смотрел на нее, когда уверял, будто она «приносит радость в Робинсфорд-Эбби».