Глава 1.

Зал Соединений пахнет лунным мёдом и подогретым воском.

Я стою у алтаря Прародителей, и мне жарко. Не от страха, нет. От платья. Алое, тяжёлое, шитое лунным золотом по подолу. Бренна на нём извела весь свой запас тонких ниток. Сто двадцать стежков за каждый день нашей помолвки. Сто двадцать раз она говорила: "Ты будешь самой красивой невестой Аравонна, девочка моя. Самой счастливой".

Я в это верила.

И сейчас верю.

Метка на моём запястье тёплая, золотая, едва заметная под рукавом. Шесть месяцев назад она была багровой, болела до криков три ночи, пока бонд приживался. Сейчас мягкая, словно солнце на коже. Каэн обещал, что после Соединения она станет почти невидимой. Знак, который видим только мы двое.

Он стоит передо мной.

Белое с золотом, цвета Драстаров. Белый камзол, золотое шитьё по вороту, золотой пояс с фамильным мечом. Каэн ненавидит парадную одежду, я знаю. Он мне сам говорил, что чувствует себя в ней "обмотанным шёлковой петлёй". Сейчас его челюсть напряжена сильнее обычного, и я почти улыбаюсь. Представляю, как он сорвёт с себя эту петлю в наших покоях вечером, и как я буду смеяться над его лицом.

Я ловлю себя на этой мысли и краснею.

Алтарный камень между нами тёплый. Я кладу на него правую ладонь, как меня учили. Каэн накрывает её своей. Его рука всегда холоднее моей: драконы Драстаров горят огнём изнутри, но кожа у них прохладная, особенно у Каэна. Он Высший. У него всё немного "не так", как у обычных драконов.

Я смотрю на наши руки. На свою, белую, маленькую. На его, большую, обветренную. На перстне с белым опалом отблеск свечей. Он никогда его не снимает.

Я поднимаю взгляд.

Каэн смотрит на меня.

Его золотые глаза в полумраке зала кажутся почти жидкими, тёплыми. Я думаю, это самый красивый мужчина, какого я видела в жизни. Думаю, мне повезло. Думаю, он любит меня, хотя не сказал этого вслух ни разу.

Я знаю это и без слов.

Я помню первое утро после помолвки. Каэн повёл меня в зимний сад до рассвета. Сорвал розу, не сломав куст. А там, у Драстаров, это непросто: розы древние, заколдованные, их ветви режут как лезвия. Каэн сделал это одной рукой, не глядя, словно знал каждую веточку наизусть. Протянул мне молча. Я взяла, тоже не сказав ни слова. И поняла, что молчание с этим мужчиной может быть домом.

Он каждое утро шести месяцев слушает моё дыхание, прежде чем открыть глаза. Думает, я этого не замечаю.

Я замечаю.

— Каэн Драстар, – говорит лорд Маркион из-за алтаря.

Старейший Высший империи. Седой, тонкий, с золотыми глазами, в которых нет ничего, кроме внимания. Я никогда раньше не видела его так близко. Сейчас он стоит в трёх шагах от нас, в чёрной мантии Совета, и его ладонь покоится на каменной плите. Древний жест признания. Историческое событие. Высший впервые за поколение завершает истинный бонд.

В первом ряду я замечаю магистра Велвена, дядю Каэна. В тёмной мантии, со сложенными на коленях руками. Он не смотрит на меня. Сидит, опустив голову. Я думаю, он растроган.

— Каэн Драстар, – повторяет лорд Маркион. – Готов ли ты завершить связь со своей истинной?

Каэн молчит долю секунды.

Я не успеваю это осознать, но что-то холодное проскальзывает у меня в животе. Маленькое, ледяное. Улыбаюсь Каэну ещё раз. Это я умею хорошо. Так делает Бренна, когда чувствует, что в кухне что-то горит, но не показывает виду гостям.

Каэн отвечает.

— Готов.

Голос у него такой же, как всегда. Ровный, низкий, не быстрый. Я выдыхаю.

Лорд Маркион поворачивается ко мне.

— Альса Линар, – говорит он, и я снова чувствую тот же ледяной холодок, потому что моё имя сейчас должно быть "Альса Драстар". Церемонию не закончили, я ещё Линар, я ещё его невеста, не жена. – Готова ли ты завершить связь со своим истинным?

— Готова, – говорю я.

Мой голос дрожит. Не от страха. От счастья. Я слышу, как кто-то в первом ряду тихо всхлипывает. Это Бренна. Я бы оглянулась, но мне нельзя.

— Тогда, – говорит лорд Маркион, – пусть метки сольются.

Каэн должен сейчас обнажить своё запястье. Я обнажила своё ещё в самом начале церемонии: рукав закатан до локтя, метка на солнечном свете из высоких окон. Он должен сделать то же. Должен прижать своё запястье к моему.

Должен.

Каэн не двигается.

Я смотрю на него.

— Каэн.

Он не отвечает.

Зал замолкает не сразу, постепенно. Сначала перестают шуршать платья в первых рядах. Потом обрывается чей-то шёпот в галереях. И вот уже тишина оседает на нас целиком, тяжёлая, как снег на крыше.

Я смотрю в его лицо.

— Каэн.

Он отступает на один шаг назад.

— Кровь её не вынесет моей.

Голос Каэна льётся через тишину как ледяная вода. Ровный, низкий, не быстрый. Тот же голос, которым он этим утром у завтрака просил передать ему мёд.

В первое мгновение я даже не понимаю, что это обо мне. "Её" – какая-то третья женщина, чьё имя я не успела расслышать, чья судьба меня не касается. Я почти поворачиваю голову, чтобы посмотреть, к кому он обращается.

Потом я вспоминаю, что в зале у алтаря стоим только мы двое.

— Связь не будет завершена.

Что.

Что он сказал.

Я слышу слова, но не понимаю их. Смотрю в его лицо и не могу осознать, как они оттуда вышли. Кровь моя не вынесет. Связь не будет. Слова перекатываются у меня в голове, как камни, которые я не могу собрать в фразу.

Я думаю, это шутка. Странная, жестокая шутка, на которую Каэн не способен.

Думаю, это часть ритуала, о которой меня забыли предупредить.

Думаю, может, ослышалась.

Но нет, я не ослышалась.

— Каэн.

Голос мой звучит чужим, тихим и тонким, словно принадлежит маленькой девочке, а не взрослой женщине.

Зал ахает не сразу, накатной волной: сначала первые ряды, потом середина, потом галереи. Звук пробегает кругом, ударяется о высокие стены и возвращается мне в спину. Платья шуршат. Чей-то веер хлопает о пол. Кто-то тихо ругается на старом языке. Где-то сбоку плачет ребёнок, и кто-то торопливо его уводит.

В первом ряду я нахожу глазами Бренну. Её круглое доброе лицо побелело так, что веснушки на нём проступили чёрными точками. Её ладонь прижата ко рту, плечи трясутся, но звука она не выпускает: какая-то старая фрейлинская выучка, о которой я не знала, что она у неё есть.

Лорд Маркион поднимается медленно, словно несёт смертный приговор. Его правая ладонь снова на каменной плите, но теперь как опора, чтобы не упасть. Только что один из четырёх Высших империи на глазах у всего двора отказался от истинного бонда. Я знаю, что это значит. Я это учила. Это не разрыв помолвки, это юридическое уничтожение моей жизни.

За правым плечом Маркиона леди Талирия. Я её прежде видела только на гравюрах. Высокая, рыжеволосая, с лицом неподвижным, как у статуй на ступенях зала. Её золотые глаза направлены прямо на меня, не с сочувствием, не с осуждением, просто фиксируют, словно записывают увиденное в невидимый протокол. За левым плечом лорд Орхан Северный, седой воин с бородой до пояса. Его ладонь лежит на эфесе парадного меча, и он медленно качает головой.

Я не могу поверить, что это про меня.

— Каэн, – повторяю я.

Он не смотрит на меня. Его взгляд скользит куда-то выше моего плеча, на верхнюю галерею.

Я поворачиваю голову прежде, чем подумать.

На галерее, в трауре, кто-то стоит: чёрное платье, чёрный воротник, чёрные перчатки. Лицо я не разбираю на таком расстоянии, но вижу: она улыбается. Уголки губ чуть подняты. Лёгкая, медленная, удовлетворённая улыбка. Финал долгой, тщательно сыгранной партии.

На её шее, у самого выреза, что-то блестит. Цепочка с подвеской. Я не успеваю рассмотреть форму, но в свете высоких окон она ловит блик и кажется свернувшейся, как змея.

Метка на моём запястье просыпается.

Сначала тепло, как обычно. Потом тепло переходит в жар, а жар разгорается в ожог.

Я помню, как метка проступала впервые. Шесть месяцев назад, в Драстар-холле, в зимней библиотеке. Каэн прижал свою ладонь к моему запястью и держал её так всю ночь, пока кожа моя горела, и я плакала, и кусала угол подушки, чтобы не кричать. Он не отводил руки. Утром на запястье у меня была золотая нить, а у него такая же. Зеркальные. Парные. Мы тогда лежали лбами друг к другу, и я думала, что так будет всегда.

Я смотрю на своё запястье.

Золотая линия, мягкая и едва видная за рукавом, чернеет, краснеет, багровеет. Я чувствую, как кожа под ней натягивается, словно изнутри её прижигают калёным железом. Метка истинной, разрываемая односторонне, всегда выжигает отвергнутую сторону. Я это знала. Но не думала, что когда-нибудь испытаю на собственной шкуре.

Кончики моих пальцев холодеют. Сердце стучит у меня в горле, в висках, в самом ожоге. Я понимаю это отстранённо, как чужой диагноз на медицинской лекции: у меня сейчас могут подкоситься колени. Почти роняю руку, но тут же поднимаю обратно на алтарь, куда положено. Зал смотрит.

— Каэн, – говорю я.

Голос звучит тише, чем я хочу.

Каэн стоит передо мной, в трёх шагах. Я вижу, как двигается его кадык, словно он сглатывает что-то твёрдое, всего один раз. Потом его лицо снова неподвижно.

Этой ночью он спал рядом со мной. Я знаю, потому что просыпалась дважды и оба раза находила его рукой. Он не вставал, не отворачивался. Утром он застегнул мне на запястье фамильный браслет с белым опалом, парный к его перстню. Я тогда заметила, что его пальцы дрожат. Думала, это волнение перед церемонией. Думала, это нежность.

Он смотрит на мою грудь, на цепочку под платьем, где висит медальон моей матери. Это длится долгую долю секунды, и в его взгляде скользит узнавание, прежде чем он отводит глаза.

В первом ряду магистр Велвен опускает голову ещё ниже. Его руки сжаты в кулаки. Я раньше не видела, чтобы он был так напряжён.

— Каэн, – говорю я в третий раз, и теперь мой голос ломается. – Каэн, посмотри на меня. Посмотри на меня хоть раз.

Он не оборачивается.