Глава 15

В вечер большого бала имперский зал не узнать. Тысячи свечей горят в хрустальных ярусах под потолком, и свет их дробится в высоких зеркалах вдоль стен, так что зал кажется вдвое, втрое больше, бесконечным и золотым. Пол натёрт до зеркального блеска. Воздух густой, тёплый, нагретый телами и пламенем, и в нём плавает всё разом: тяжёлые духи, воск, пролитое вино, дыхание оранжерейных роз, выставленных в кадках вдоль колонн посреди зимы. Оркестр на возвышении ведёт медленный круг, звук стелется поверх голосов, поверх шелеста шёлка и звона хрусталя, и у меня, привыкшей к тишине гор и келий, поначалу кружится от всего этого голова.

Платье на мне цвета зимнего неба перед рассветом, бледно-голубое с серебром по подолу. Мира выбирала его сама, перебрав половину дворцовой швейной, и шептала, что в нём я буду как иней на чёрной ветке, который все хотят и никто не смеет тронуть. Правое запястье я спрятала под длинной перчаткой до локтя: метку нынче нельзя показывать никому, а горит она с той минуты, как я переступила порог зала.

Потому что он здесь.

Я нахожу его сразу, без поисков, как находят источник тепла в холодной комнате. Каэн стоит у дальней стены в чёрном с серебром, и двор кружит вокруг него, ловя взгляд, слово, кивок. Метка тянет меня к нему через весь золотой зал, и я заставляю себя смотреть в другую сторону.

В зале сегодня половина двора, и среди гостей десятки тех, кто видел меня полтора года назад: приглашённые на ту несостоявшуюся свадьбу, члены Совета, придворные дамы. Я жду, что хоть один задержит на мне взгляд, узнает, ахнёт. Никто. Глаз меня видит, а память не цепляет, будто между мной и теми, кто меня знал, кто-то опустил тонкое стекло. Я давно перестала списывать это на серебро в волосах и на шрамы. Здесь что-то ещё, чего я не понимаю, и от этого непонимания мне на людном балу одиноко, как в пустой келье.

Эрик находит меня первым и просит первый танец. Он ведёт легко, уверенно, говорит вполголоса что-то доброе и смешное, и под его рукой я почти забываю, где я и зачем. С ним и танец просто танец. Двор перешёптывается, провожая нас взглядами: северный воин и серебряная дочь мёртвого клана, красивая пара, об этом уже говорят.

Велиса танцует с Каэном в центре зала, и гости расступаются, чтобы смотреть на них. Они и вправду хороши вместе, выученно, безупречно: серое и чёрное, две высокие фигуры, кольцо его матери на её руке поверх его плеча. Это и есть картина, которую двору велено запомнить. Истинная пара дома Драстар.

И всё же.

Между фигурами танца, через весь зал, поверх голов, поверх свечей и зеркал, я ловлю его взгляд. Велиса говорит ему что-то, улыбаясь, а он смотрит мимо неё, на меня, и не отводит глаз. Он смотрит так, как смотрел в первый день, когда меня привели к нему наречённой и он, говорят, потом не спал всю ночь. Тогда я не понимала этого взгляда. Теперь понимаю и оттого едва держу шаг.

Музыка ведёт нас с Эриком в одну сторону, Велису с Каэном в другую, и весь вечер мы танцуем этот второй, настоящий танец через зал: не касаясь, не приближаясь, не сводя глаз. Двор любуется парами на паркете и не видит того единственного танца, который идёт поверх их голов и от которого по-настоящему звенит воздух.

~

В разгар бала по залу пускают свежий придворный листок. Лакеи разносят его на серебряных подносах вместе с вином, гости разворачивают, читают, перешёптываются, и шёпот идёт по залу волной в мою сторону.

Мира вкладывает листок мне в руку прежде, чем успевает понять, что в нём.

На первой странице гравюра. Алтарь, свечи, двое у алтаря. Мужчина в чёрном с серебром склоняется и целует руку женщине в белом. Над гравюрой крупно: "Истинная пара дома Драстар". Внизу мельче: о скорой свадьбе, о возрождённом союзе, о благословении Совета.

Я смотрю на гравюру, и пол подо мной кренится.

Я знаю этот алтарь. Я стояла у него. Эти свечи, этот изгиб ступеней, этот узор на полу – я помню их коленями, помню тем утром, когда он сказал мне нет. Гравюру сделали не заново. Кто-то взял старое изображение и подменил в нём женщину: вырезал одну фигуру в белом и вставил другую, и линии в месте подмены чуть-чуть не сходятся, если смотреть так, как научил меня смотреть Тордан. Меня стёрли с собственного алтаря и вписали туда Велису.

Метка под перчаткой вспыхивает так, будто к ней приложили уголь. Зал плывёт, золото и свечи смазываются, музыка отдаляется, и я чувствую, как подгибаются колени.

Мира успевает. Она перехватывает меня под локоть, смеётся громко и пьяно для всех вокруг, что подруге дурно от духоты, и уводит меня прочь, к боковой двери, в прохладный коридор за залом. Там, в полумраке, у колонны, стоит молодой человек в скромном тёмном платье, с чернильным пятном на пальце, и Мира, разгорячённая вином и страхом, шепчет ему через моё плечо, думая, что тихо:

— Никодем, миленький, помоги довести. Бедная она у нас, бедная Альса, ей этот листок что нож под ребро, ты не спрашивай почему, просто поверь старой Мире.

Я вижу, как молодой архивариус смотрит на меня внимательнее, чем стоило бы. Как откладывает в своей чернильной голове имя "Альса" рядом с гравюрой, которую держат сейчас все гости в зале. Он ничего не говорит. Только подаёт мне руку, чтобы я не осела на пол, и в глазах его не любопытство, а что-то осторожное и считающее.

— Госпоже нужен воздух, – говорит он ровно. – За той дверью балкон. Там сейчас никого.

~

Балкон висит над зимним двором, и после жара зала морозный воздух бьёт по лицу, как пощёчина, отрезвляет. Внизу спит заснеженный сад, тот самый, где вчера меня водил Эрик. Над городом стоит крупная белая луна, и снег на крышах светится её светом. За спиной, за высокими дверями, глухо бьётся музыка и тёплый золотой гул, а здесь только холод, луна и моё рваное дыхание, белым паром уходящее в ночь.

Метка под перчаткой остывает медленно. Я кладу обе руки на ледяные перила и пытаюсь собрать себя обратно.

Двери за спиной открываются и закрываются. Музыка на миг становится громче, потом её снова отрезает. Я не оборачиваюсь. Мне и не нужно: метка говорит мне, кто вышел на балкон, ещё до того, как я слышу шаги.

Каэн останавливается рядом, у тех же перил, на расстоянии приличия. Здесь, на открытом холодном воздухе, вдали от тёплого зала, где в толпе спит цепь Велисы, связь между нами тише, безопаснее. Кажется, он это знает. Кажется, поэтому он и вышел сюда за мной: здесь наконец можно говорить.

Какое-то время мы оба молчим и смотрим на белый спящий сад. От него идёт пар изо рта, от меня тоже, и два этих облачка поднимаются рядом в лунном свете.

— Вам дурно от духоты, – говорит он наконец. Не вопрос. Пробный камень.

— От духоты, – соглашаюсь я.

— Я видел ваше лицо, когда вам подали листок. – Голос у него ровный, но под ровностью я слышу натянутую до предела струну. – Так не бледнеют от духоты. Так бледнеют, когда видят на чужом алтаре своё место.

Я молчу. Перила жгут холодом сквозь перчатки.

Он поворачивается ко мне. Лунный свет ложится на его лицо, на золото глаз, и в этом лице больше нет ни протокола, ни ровности, ни лорда-протектора. Есть только человек, который полтора года хоронил живую и больше не может притворяться, что не узнаёт её, стоящую перед ним под одной луной.

— Я устал, – говорит он тихо. – Очень устал притворяться, что не понимаю того, что понимаю. Сегодня целый зал смотрел сквозь тебя. Половина из них знала тебя прежде, и ни один не узнал. Будто всем им отвели глаза.

Он делает шаг ко мне, и между нами остаётся только холодный лунный воздух.

— А мне не отвели. Я вижу тебя с той минуты, как ты вошла в Зал претендентов, и сколько ни приказывал себе развидеть, не вышло. Так что здесь, под этой луной, можешь не лгать хотя бы мне.

Без обиняков. Без отступления.

— Кто ты на самом деле?

И я понимаю, что отступать больше некуда ни ему, ни мне.