Глава 14

Зимний сад дворца ночью пуст и тих, в инее по голым лозам, и только наши с Эриком шаги хрустят по подмёрзшей дорожке.

Эрик ан-Севрин не похож ни на кого при этом дворе. Он не ухаживает в лоб, не сыплет придворными любезностями, не ищет за моими словами второго дна. Он просто идёт рядом и разговаривает, и слушает так, будто ему и вправду интересно, что я отвечу.

— На Северной Заставе вам бы понравилось, – говорит он, когда мы доходим до заиндевелого фонтана. – Там не спрашивают, женщина ты или мужчина, прежде чем пустить в небо. Моя сестра командует гарнизоном, и половина её крыла – женщины. У нас в горах говорят так: небо не разбирает, кто под крылом, лишь бы крыло держало.

Я слушаю его и понимаю страшную вещь. С ним было бы легко.

С ним не нужно прятать руки, душить серебро, лгать каждым словом. С ним небо было бы просто небом, не оружием и не ловушкой. Он смотрит на меня тепло и ясно, без второго дна, и в его тепле нет ни боли, ни опасности, ни цепи. Именно поэтому он пугает меня сильнее, чем Каэн. Каэна я не выбирала, он связан со мной кровью и меткой, как рана связана с ножом. А Эрика я могла бы выбрать. И то, что во мне ничего не отзывается на эту лёгкость, что сердце молчит на тёплого ясного человека и кричит на холодного, который меня отверг, говорит мне обо мне самой больше, чем я хочу знать.

У выхода из сада он останавливается и достаёт из кармана что-то маленькое.

— Это глупость, наверное. – Впервые за вечер он чуть смущён. – Но возьмите. У нас на Заставе такую дают перед первым вылетом, на удачу.

Он кладёт мне в ладонь крошечную серебряную застёжку в виде сокола с распахнутыми крыльями, знак клана Севрин.

— Чтобы крыло держало, – говорит он. – Кто бы ни был под ним.

Я беру. Отказаться было бы жестоко, а он жестокости не заслужил. Застёжка тёплая от его кармана. Я ещё не знаю, что однажды она спасёт мне жизнь.

Когда я поднимаю глаза от подарка, то на миг ловлю в тёмном окне верхнего этажа дворца неподвижную фигуру. Свет за ней не горит. Но я знаю этот разворот плеч и знаю, что он смотрит на нас двоих внизу. Эрик ничего не замечает, желает мне доброй ночи и уходит. Фигура в окне не двигается, пока я не скрываюсь под сводами.

~

Каэн

Каэн стоит у тёмного окна без свечи и смотрит вниз, в зимний сад, где северный щенок Севрин уже второй час водит её между заиндевелых лоз.

Он говорит себе, что следит за безопасностью гостьи. Лжёт. Он следит за тем, как Севрин склоняется к ней, как она поднимает к нему лицо, как между ними легко, без единой трещины, без той раскалённой проволоки, что рвёт его самого изнутри всякий раз, когда она просто входит в комнату.

И его дракон, который восемь месяцев лежал под плетением мёртвой тяжестью, вдруг поднимает голову и рычит.

Даже не ревность. Ревность бывает у тех, у кого есть право. У него права нет. Он сам отдал его на алтаре, своей рукой, ради того, чтобы она жила. Это что-то старше и глуше: зверь видит, как чужой ходит вокруг того, что принадлежит ему по крови, и не может ни зарычать вслух, ни оскалиться, ни встать между. Каэн стоит у окна, вцепившись здоровой рукой в раму так, что трещит дерево, и впервые за полтора года чистая, дикая, бесправная ревность жжёт его сильнее, чем плетение на запястье.

Севрин даёт ей что-то. Она берёт. Дерево под пальцами Каэна лопается с сухим треском.

И всё же, если бы вырезать собственное сердце значило отпустить её живой и свободной с этим северным мальчишкой, туда, где её никто не травит, он вырезал бы его сейчас, не дрогнув. Беда в том, что это ничего не решит. Север не укроет её от того, что идёт по её следу. Укрыть её может только он, здесь, ценой её ненависти. Зверь внутри рычит и не желает слушать доводов. А Каэн слушает, потому что научился за полтора года.

Завтра, думает он. Завтра она будет тренироваться со мной. Одна.

~

Утром меня будят рано: лорд-протектор желает продолжить занятия. Один, на малом дворе.

Прежде чем я выхожу, Мира ловит меня в галерее, запыхавшаяся, и шепчет, озираясь:

— Никодем велел передать. Он рылся в записях про Виран, как ты просила через Лизу. И нашёл. Говорит, четыре века этих записей кто-то переписывал заново, поверх старых, и под новыми листами лежат другие. Говорит, если хочешь увидеть сама, приходи в архив, только тайно. За такими листами, говорит, приходят.

Я киваю, прячу это в себе и иду на двор.

Каэн ждёт меня там, и я сразу вижу, что он другой, чем вчера. Что-то в нём сместилось за ночь. Он смотрит на меня прямо, без прежней борьбы в лице, будто перестал спорить с чем-то внутри себя. Я не понимаю, что именно решилось, и это тревожит меня сильнее всякой угрозы.

Тренировки почти нет. Он бросает мне клинок, мы сходимся пару раз, и он бьёт жёстче, чем нужно, тесня меня к стене двора, пока я не упираюсь спиной в холодный камень.

— Севрин водил вас по саду до полуночи, – говорит он. Не вопрос.

— Он был любезен. Редкость при этом дворе.

— Что вы делаете в моём доме. – Голос у него низкий, и в нём нет уже ни верификации, ни протокола.

— Прохожу верификацию, лорд Драстар. Вы сами…

— А на самом деле.

Он стоит вплотную, клинок прижат к клинку между нами. Я слушаю его кровь, как привыкла. Вчера в ней был вопрос. Сегодня вопроса меньше, а больше чего-то тяжёлого и решённого, чему я боюсь дать имя. Если он понял, всё кончено. Я гоню эту мысль. Не может быть, чтобы понял: иначе он не молчал бы. Он не из тех, кто молчит, когда знает.

— Скажите, что вы видите, лорд Драстар, – говорю я тихо, сама не зная, зачем рискую. – Когда так на меня смотрите. Скажите вслух.

Рука его дрожит на рукояти. Один удар сердца, другой. Он открывает рот.

И закрывает.

— Ничего, – говорит он наконец, и это слово стоит ему всего лица. – Ошибку. Тень. Забудьте.

Он отступает, опускает клинок. Он только что подошёл к самому краю чего-то и отшатнулся, и я не понимаю почему. Я думаю: он не уверен. Я ошибаюсь.

— Какое прилежание с самого утра.

В арке двора стоит Велиса, и за её спокойствием я слышу остро наточенное железо.

— Государь, отец прибыл в столицу нынче ночью. Канцлер желает видеть вас до полудня. – Она переводит взгляд на меня, и голос её делается ласковым. – А вас, госпожа Вайрон, я искала по доброму делу. Вчера вы произвели большое впечатление. И не только на двор.

Каэн замирает.

— Я предложу Совету, – продолжает Велиса, – рассмотреть вашу совместимость с лордом ан-Севрином. Две сильные крови, два угасающих имени, прекрасная пара для возрождения клана. Север был бы рад такой госпоже. И двор был бы рад увидеть вас наконец пристроенной. Подальше от чужих домов.

Я смотрю на Каэна. Он не говорит ни слова. Лицо снова заперто, ровно, безупречно. Но рука его на рукояти учебного клинка побелела в костяшках, и я вижу, чего стоит ему это молчание. Возразить он не может. Не имеет права. Он сам это право отдал на том алтаре.

— Прекрасная мысль, – говорит он наконец, ровным мёртвым голосом. – Совет рассмотрит.

И уходит со двора, не оглянувшись, и каждый его шаг ровен, как удар молота по наковальне.

Я остаюсь между остывающим утром и улыбкой Велисы, сжимая в кулаке серебряного сокола Эрика. Сеть затягивается со всех сторон разом: Орвид в столице, Велиса хочет выдать меня на север, Каэн смотрит так, будто вот-вот назовёт по имени, а под Виран-холдом четыре века лежит что-то, переписанное чужой рукой. Я не знаю, какая из нитей затянется первой. Но застёжка тёплая в кулаке, и я повторяю про себя слова Тордана: ты не одна.